Karolina Pavlova’s Double life


Developed by: Sibelan Forrester (sforres1@swarthmore.edu) Maintained by: David J. Birnbaum (djbpitt@gmail.com) [Creative Commons BY-NC-SA 3.0 Unported License] Last modified: 2013-03-17T16:35:34+0000


Двойная жизнь

Очерк

Каролина Павлова

Our life is twofold: Sleep has its own world,
A boundary between the things misnamed
Death and existence.

Byron

Посвящение

Вам этой мысли приношенье,
Моей поэзии привет,
Вам этот труд уединенья,
Рабыни шума и сует.
Вас всех, не встреченных Цецилий,
Мой грустный вздох назвал в тиши,
Вас всех. Психей, лишенных крылий,
Немыхсестер моей души!
Дай Бог и вам, семье безвестной,
Средь грешной лжи хоть сон святой,
В неволе жизни этой тесной
Хоть взрыв мгновенный жизни той.

Сентября 1846

Глава 1

- А богаты?

- Кажется; имение порядочное, живут довольно хорошо, кроме обыкновенных суббот, дают несколько балов в течение зимы; он сам ни во что не входит, всем располагает жена; c’est une femme de tête.

- А дочь какова?

- Ничего нет особенного! Довольно хороша собой и, говорят, не глупа; да кто же теперь глуп? Впрочем, я с ней никогда ни о чем не рассуждал, кроме погоды и балов, но у ней, должно быть, недаром примесь отцовской, немецкой крови. Я всех этих немок и полунемок терпеть не могу.

- Партия хорошая?

- Нет! есть меньшой брат.

- А что ж у них делают по субботам?

- Да так, разговаривают; общество немногочисленное; вот увидишь.

- Ох! уж эти мне разговоры! не уйдешь от них.

Карета остановилась у подъезда большого дома на Тверском бульваре.

- Мы приехали, - сказал один из двух молодых людей, которые в ней сидели, и оба вышли и вбежали на чугунную лестницу; в передней взглядом убедились, что все изделье немецкого портного сидит на них как следует, вошли, поклонились хозяйке и оглянулись.

В нарядном салоне было человек с тридцать. Иные говорили между собой вполголоса, другие прислушивались, другие прохаживались, но на всех как будто бы тяготела какая-то обязанность, по-видимому довольно трудная, и им всем, казалось, было немного скучно забавляться. Громких голосов и споров не было, так же как и сигарок; это был салон совершенно comme il faut, даже и дамы не курили.

Недалеко от дверей сидела хозяйка на одной безымянной мебели, какими теперь наполняются наши комнаты; в другом углу стоял чайный стол; в его соседстве шептало между собой несколько премилых девушек; немного подальше, возле больших бронзовых часов, на которых только что пробила половина одиннадцатого, очень заметная, грациозная женщина, утопая, так сказать, в огромных бархатных креслах, занималась тремя молодыми людьми, усевшимися около нее; они о ком-то говорили.

- Он нынче утром умер, - сказал один из них.

- Не о чем жалеть,- отвечала, с чрезвычайно милым взглядом, его прекрасная соседка.

- Однако,- промолвил другой юноша, улыбаясь,- он был хотя уже не так молод, но очень хорош собой, и хотя зол, но умен.

- Он просто был несносен,- сказала дама,- и красота его мне никогда не нравилась: в ней было что-то сердитое.

- Кто умер?- спросила тихонько стройная, черноволосая, бледная девушка лет осьмнадцати, подходя к чайному столу и наклоняясь к одной из окружающих его барышень: - Кто умер, Ольга?

- Не знаю - отвечала Ольга.

Черноволосая девушка села за стол и стала разливать чай.

Грациозная дама в бархатных креслах продолжала между тем свой искусственный тройной tête-à-tête Судя по словам этого разговора, он был довольно вял, общеместен, но судя по физиономии, улыбке и взглядам разговаривающих,- он был чрезвычайно оживлен и замысловат.

- Это кто, Cécile? - шепнула Ольга молодой девушке, разливающей чай.

Цецилия взглянула.

- Тот, что входит с Ильичевым? Я его имя забыла; он в первый раз приезжает к нам в дом; кажется, поэт.

Ольга надула спесиво губки и повернула головку на другую сторону. Явилось еще двое мужчин; один из них подвел другого к хозяйке дома. Вере Владимировне фон Линденборн, и представил. Она его приветствовала очень любезно:

- Я истинно рада, что мне наконец удалось с вами познакомиться; надеюсь, что вы когда-нибудь нам доставите наслаждение услышать ваши сочинения.

Вера Владимировна была не только женщина высокообразованная, которая принимала поэтов и артистов, но еще и женщина деликатная: она не хотела с первого раза воспользоваться талантом своего посетителя.

В противоположном углу салона видный мужчина, с проседью, едва заметной при свечах, с некоторой искусственной небрежностью в одежде, с притязаниями на глубокомысленность и проницательность, подошел к одному молодому щеголю, который, прислонясь к окну, рисовался с искренне-удовлетворенным видом на спадавшей до паркета тяжелой занавеси вишневого цвета, и, выставляя очень удачно свой жилет новейшего парижского покроя, свою эксцентрическую прическу и свои непорочные перчатки, не думал иметь каких-нибудь других притязаний.

- Посмотрите на группу возле чайного стола,- сказал ему подошедший. - Хотите, я вам расскажу, что там происходит? Софья Стренецкая размышляет, где бы ей найти великодушного жениха, который бы выручил все семейство от неминуемой беды и внес бы за них долг в Опекунский совет; Ольга Валицкая не в духе, потому что не приехал князь Виктор; княжна Алина напрасно смеется так усердно: победоносный улан не отходит сегодня от ее двоюродной сестрицы, а эта употребляет его средством взбесить одного присутствующего господина. Не забавно ли?

- Вы ужасный человек!- отвечал с уважением молодой щеголь, крутя свои усики.

Ужасный человек улыбнулся снисходительно.

В кругу созрелых дам беседа была невиннее.

- Скоро ли вы переселяетесь в парк?- спросила Веру Владимировну сидевшая с ней рядом высокая, важная дама, которая до этих пор наблюдала строгое молчание.

- Недели через две, в начале июня,- отвечала та, - кажется, погода установилась. Вы тоже там будете?

- Да, я очень люблю парк; там по крайней мере можно провести лето в хорошем обществе; не так, как у себя в деревне, где приходится знаться Бог весть с какими соседями.

- Я совершенно с вами согласна,- сказала другая нарядная дама лет сорока, которая употребляла куафюры с розами и короткие рукава каким-то противоядием против вреда, причиненного злыми годами. - Я чрезвычайно рада, что избегла Рязанской губернии; муж непременно хотел везти меня туда на лето, но, блаюдаря свадьбе моего брата, я вместо Рязани попаду в Петербург, что гораздо получше. Мне уж и здесь, в Москве, становится немного душно.

- Вы противница Москвы,- заметила Вера Владимировна.

- Почему же? я только несколько разделяю мнение Наполеона и думаю, что, за исключением двух-трех салонов вроде этого, Москва - большая деревня; а я, признаюсь, не обожаю деревни.

Между тем разливанье чая кончилось, и Цецилия вышла с молодыми девушками на широкий балкон. Там сияла всеми своими созвездиями великолепная майская ночь. Недавно позеленевшие липы перед балконом шумели так тихо, так созвучно-печально, так таинственно, как будто бы они стояли не на Тверском бульваре, а в свободном просторе девственной пустыни. Цецилия оперлась на чугунную решетку и задумалась Бог весть о чем.

Ее приятельницы смеялись между собой; одна, очень живая блондинка, прислоняясь спиною к решетке, глядела лорнетом в салон и полушепотом делала свои замечания. Ей нельзя было не насмехаться над знакомыми, потому что она слыла очень остроумной.

- Я думаю,- сказала она,- что это голубое платье скоро получит пряжку, так оно долго служит.

Девушки почти захохотали.

- Не правда ли,- спросила одна из них,- что моему брату мундир очень к лицу?

- Совсем нет,- возразила блондинка, - мужчина в мундире должен быть смуглый и черноволосый, как например Чацкий. Согласись, Cecile, что Чацкий очень хорош собой.

- По-моему, нет, - отвечала Цецилия, - у него черты слишком резки. Я в мужчине люблю наружность скромную, и даже некоторую женскую застенчивость.

- Где же Дмитрий Ивачинский? - спросила ее вдруг блондинка.

- Он уехал к отцу в деревню,- сказала Цецилия голосом, по которому можно было угадать, что она краснела.

- Когда же он воротится?- продолжала та с замысловатой улыбкой.

- Почем я знаю? - и Цецилия повернулась и вошла опять в салон.

Там уже некоторые маменьки искали дочерей, чтобы ехать домой. К Цецилии подошла Вера Владимировна.

- Тебе пора спать, Cecile,- сказала она,- ты знаешь, что по приказанию доктора ты должна ложиться рано; а теперь уже скоро двенадцать часов. Поди, мой друг, тебя извинят. - Она ее перекрестила, и Цецилия вышла, прошла длинный ряд покоев, светлых и полутемных, повернула в чуть освещенный коридор и вошла всвою комнату.

Тут все было мирно и безмолвно; в смежном кабинете спала уже часа с два крепким сном старая ее англичанка.

Известно, что девушке высшего круга без англичанки быть нельзя. У нас в обществе по-английски не говорят, английские романы барышни наши обыкновенно читают в переводе французском, а Шекспир и Байрон для них вовсе неприкосновенны; но если ваша шестилетняя дочь говорит иначе как по-английски, то она дурно воспитана. Из этого часто следует, что мать, не так хорошо воспитанная, как ее дочка, не может с ней изъясняться; но это неудобство маловажное: ребенку английская нянька нужнее матери.

Цецилия позвала горничную и стала раздеваться медленно и задумчиво; она думала,что, по всей вероятности, проведет наступающее лето самым приятным образом, что в парке будет очень весело, что скоро воротится Дмитрий Ивачинский, и что они будут вместе гулять, и танцевать, и ездить верхом. А между тем сквозь эту веселую мысль проглядывала беспрестанно, совсем некстати, мысль странная и неизъяснимая, чувство тягостное и неотступное, как будто бы ей должно было разгадать какую-то загадку, найти какое-то слово, вспомнить какое-то имя, которое ей не давалось... Наконец она легла, горничная вышла со свечкой, и все смолкло; в уютной, беззвучной комнате мерцала только лампадка перед иконою Спасителя.

Часы на маленькой колонне между окон пробили средь тишины одним звонким ударом половину первого. Взор Цецилии блуждал лениво по спальне; мирный образ в блестящем окладе то виднелся, то пропадал перед глазами; смыкала их уже дремота... но все вопрос в душе не засыпал... как это было? .. кто? .. и где?..

Вот - засиял звездами свод небесный...
Слетел туман... повеял аромат...
Покой ли то воздушный и чудесный?
Роскошный ли и светлолунный сад?..
Как внятен ей фонтана плач бессонный!
Как ей предел неведомый знаком!
К ней с ласкою склоняясь благовонной,
Блестят цветы стыдливые кругом.
Покоится луна в глуби эфира,
Как ясный перл в безбрежности морской;
Звучит в листах, как шепчущая лира,
И носится вдали ответ глухой.
И все миров полночные сиянья,
И вздохи все, скользя сквозь тишину,
И все весны душистые дыханья
В гармонию сливаются одну.
Каким таинственным сознаньем
Душа младая смущена?
Неотразимым ожиданьем
Кого предчувствует она?
Над кем склонились сикоморы?
Что в той тени блестит светло? -
Законодательные взоры,
Победоносное чело.
В ней помнит мысль о небывалом,
Невстреченного узнает:
Он отражен в ней дум зерцалом,
Как блеск звезды зерцалом вод.
Стоит он, полон строгой мочи,
Стоит недвижный и немой;
Он ей глядит очами в очи,
Глядит он в душу ей душой.
Какой вины, какой ошибки
Упрек нахмурил эту бровь?
На этом лике без улыбки
Какая грустная любовь!
Что ж деве в грудь легло так больно,
Как неизбежный приговор? ..
Она идет - идет невольно
Через немеющий простор,
Туда, где властный и унылый
Тот взгляд сияет как призыв, -
И стала пред безвестной силой,
Главу покорную склонив.
И с уст его упало слово,
Печальней пенья дальных струй;
И будто бы чела младого
Коснулся тихий поцелуй.

Глава 2

В воскресенье утром Цецилия стояла перед своим зеркалом и спешила одеться, потому что уже пробило десять часов; к ней вошла горничная.

- Маменька приказали узнать, скоро ли вы будете готовы-с?

- Скажи, что я сейчас иду.

- Маменька приказали вам доложить, чтобы изволили одеться получше и надеть белую шляпку. Они после обедни хотят ехать с визитами-с.

- Хорошо.

Она надела белую шляпку и пошла к матери.

Через несколько минут обе сидели в нарядной коляске, и огромный лакей, захлопывая дверцы, закричал громогласно:

- В Шереметьевскую!

Помолясь набожно, Вера Владимировна отправилась с Цецилией, во-первых, к старой тетке, где надлежало просидеть с час, из уважения к летам и имению старухи бездетной. Там все было еще по-старинному: грязная передняя, болонки, лакеи в нанковых сертуках и горничные босые; все одно к одному, все в удивительно гармонической связи, внешнее и внутреннее, тело и душа. Урочный час кое-как прошел, мать и дочь сели наконец опять в свою коляску и понеслись далее, в другую сторону, в другой век, в другой мир, где были уже передние с коврами, важные швейцары и прислуга в перчатках. С топографическими познаниями дам, они прокатились вдоль и поперек по Москве - с Мясницкой на Арбат, с Арбата на Петровку - и напоследок вошли в кабинет Валицкой, матери любимой подруги Цецилии Ольги Алексеевны.

Валицкая, женщина очень богатая, женщина чрезвычайно строгая во всех своих мнениях и суждениях, вполне заслуживала уважение светского общества, для которого нет ни будущего, ни прошедшего. Она ревностно платила свой долг добродетели и нравственности, тем более что принялась за это несколько поздно, нимало не думав о подобной плате в течение лучшей половины своей жизни, но потом, убедясь в ее необходимости, она - надо ей отдать эту справедливость - с неимоверным усердием старалась внести вышеупомянутый долг со всеми накопившимися процентами.

Вероятно, нет никого довольно неопытного, чтобы удивиться тому, что Вера Владимировна, несмотря на свою всегдашнюю непорочность и на свои неумолимые правила, была в дружеских сношениях с Валицкой. Кому приходит на ум заботиться о том, какова была прошедшая молодость женщины, которая давно ведя жизнь самую пристойную и сверх того принимает лучшее общество, дает прекрасные балы и всегда готова оказать услугу своим друзьям? Строгий свет иногда так добродушен: смотря по обстоятельствам - он глядит с таким христианским чувством снисхождения на людей сильных, на женщин знатных и богатых! И притом, в аристократическом, образованном мире все угловатое так оглажено, все резкое так притуплено, на каждое уродливое и гнусное дело есть такие пристойные слова и названия, все так умно устроено для большего удобства, что всякий срам среди этих превосходных условий катится как по маслу, без затруднения и шума. Если бы какой-нибудь неуч упомянул в любом салоне о некоторых прежних приключениях Валицкой, он бы никого не нашел, кто б про них ведал, и получил бы в ответ, что это, верно, клевета, выдуманная насчет умной и милой женщины, которая в своей молодости была разде только, может быть, несколько ветрена. Вообще в собраниях светских не любят говорить о каком-нибудь разврате, вероятно, по той же причине, по которой в старинные времена не любили упоминать о черте, опасаясь его присутствия.

Итак, Валицкая среди этого цивилизированного общества была, как выражались на его иноземном языке, parfaitement bien posée. Вера Владимировна же находила еще свои особенные выгоды в этом знакомстве. Тон салона Валицкой удовлетворял вполне ее желаниям; она знала, что нигде не отыщет круга более строгого и осторожного, что нигде Цецилия не могла быть безопаснее, что тут ей нельзя было услышать ни единого легкомысленного слова или намека. И опыт доказывал, до какой степени,- полагаясь на истину французской пословицы, что в доме повешенного не говорят о веревке,- Вера Владимировна была права, потому что у Натальи Афанасьевны Валицкой в этом смысле не упоминалось даже о ниточке.

Узнав о приезде Цецилии, Ольга Валицкая сошла поспешно в кабинет матери. Обе молодые девушки, расставшись накануне вечером, обнялись, как после годовой разлуки, сели на диванчик в углу, несколько минут пошептали вместе и потом опять вскочили.

- Maman,- сказала Ольга,- мы пойдем в мою комнату. - И она с Цецилией скользнула из дверей.

Вера Владимировна поглядела им вслед:

- Как Ольга похорошела!- заметила она.

- Céile вдвое лучше,- отвечала Валицкая, - но надо пристально наблюдать за ее здоровьем, оно все еще несколько расстроено. Вы очень хорошо делаете, что не везете ее нынче на бал к княгине Анне Сергевне.

- Да, это благоразумнее; и я не поеду, хотя меня вчера княгиня очень просила. Какая милая и достойная женщина!

-Редко добрая мать,- сказала Валицкая.

- И счастливая мать, - прибавила Вера Владимировна: - князь Виктор замечательный молодой человек.

Лицо Валицкой сделалось важнее, и она возразила, потупя девственно взор:

- К сожалению, нельзя вполне одобрить его поведение.

- Конечно,- отвечала Вера Владимировна голосом, созвучным с нравственной интонацией Валицкой,- но не должно судить и слишком строго: где же найти молодого человека, который бы более или менее не заслуживал подобного упрека? Потом года берут свое, и добродетельная жена может совершенно исправить легкомысленного мужа.

Валицкая бросила сбоку на свою приятельницу мгновенный взгляд, который значил: ага!- и едва заметно закусила губы.

- Я сама думала не ехать на этот бал,- сказала она, - но Ольга меня упросила; ей чрезвычайно хочется видеть молодых, для которых он дается. Она такой ребенок! танцует и забавляется, как десятилетняя. Я этим, впрочем, очень довольна. Вы знаете, что я совершенно разделяю ваши правила насчет воспитания, и должно признаться, что вы их приложили как нельзя успешнее. Cécile лучшее доказательство их справедливости.

Вера Владимировна с весьма самодовольной скромностью стала играть своим лорнетом.

- Да, я могу признаться, что мои старания не пропали: Cécile совершенно то, что я хотела из нее сделать. Ей всякая мечтательность вовсе чужда, я умела дать большой перевес ее разуму, и она никогда не будет заниматься пустыми бреднями; но, конечно, я с нее, так сказать, не спускала глаз.

- Первая обязанность матери,- заметила Валицкая,- мы должны всегда уметь читать в душе нашей дочери, чтобы предугадать всякое вредное впечатление и сберечь ее во всей детской невинности.

Между тем как маменьки так рассуждали в кабинете, их дочери разговаривали совсем иначе в Ольгиной комнате. Там сидела тоже пожилая англичанка, но все ее внимание было обращено на какое-то бесконечное одеяло, которое она вязала с незапамятных времен; притом же она, как обыкновенно все наши англичанки, едва ли понимала более двадцати русских слов, и потому Ольга, усевшись возле подруги, тотчас завела русский разговор.

- Так тебя не везут нынче вечером на бал к княгине?

- Нет, maman говорит, что я слишком устану, что мне должно беречься.

- Ты точно нынче очень бледна; что с тобою?

- Голова болит; я дурно спала. Представь, Ольга, я видела во сне того, про которого вчера у нас говорили, что он утром умер.

- Бог с тобой! да кто же это вчера утром умер?

- Сама не знаю; помнишь, говорили за чаем про кого-то.

- Ты вечно во сне видишь пустяки и разные ужасы. Ах, как жаль, что ты не едешь на бал! он дается для молодых и, говорят, будет прекрасный. На молодой будет наряд, выписанный из Парижа. А хочешь видеть мое платье?

Не дождавшись ответа, Ольга позвонила.

- Маша! покажи мое платье.

Горничная принесла прелестное воздушное платье, с талией, грациозно убранною чудесными лентами, с двойною юбкою, одна накинутая на другую, как розовый туман; платье восхитительное! Цецилия занялась им и вполне оценила его достоинство.

- Кто сшил? Madame André?

- Да, насилу согласилась; у ней заказано одиннадцать платьев к нынешнему вечеру; я до смерти боялась, что не успеет. Как досадно, что ты не едешь! - Я уже почти на все танцы ангажирована; мазурку обещала князю Виктору.

- Что же князь Виктор, - спросила Цецилия вполголоса, - едет в Петербург?

Ольга потупила глаза и отвечала еще тише:

- Не знаю; может быть, поедет.

- То есть как тебе будет угодно?

- Нет, душенька, - шепнула Ольга, пожимая руку своей наперсницы, - нет еще; Бог знает, что будет. Только, ради Христа, не говори никому. Maman мне строго запретила проронить слово об этом, и особливо с тобой: ты знаешь, она воображает, что тебе самой хочется идти за князя Виктора. Она не знает, что ты думаешь о другом.

Цецилия улыбнулась, и через несколько минут горничная Маша вошла с докладом:

- Цецилия Александровна! вас маменька приказали позвать; они тотчас изволят ехать.

Обе подруги сбежали вниз. Вера Владимировна уже стояла с Валицкой в зале, готовая отправиться домой; пожилые приятельницы пожали друг другу руку, молодые обнялись раза с три и наконец решились расстаться.

На лестнице своего дома Вера Владимировна встретила племянника:

- Здравствуй, Serge! куда ты?

- Я от вас, ma tante; заезжал узнать о вашем здоровье, а теперь спешу к Ильичеву; мы с ним обедаем у Шевалье.

- Так я тебя не хочу задерживать; до свиданья, мой друг.

Она взошла несколько ступенек и опять остановилась:

- A propos, Serge, послушай!

- Что угодно, ma tante?

- Ведь ты, кажется, знаешь этого молодого человека, - как его? которого мне Ильичев вчера представил: литератор?

- Знаю, ma tante.

- Так сделай милость, привези мне его в будущую субботу, с тем чтоб он кое-что прочел; вчерашний вечер был как-то неудачен, и эта суббота будет последняя, так надо ее чем-нибудь наполнить. Настоящая епитимья!

- Очень хорошо, ma tante, я вам литератора доставлю.

- Да пожалуйста, не забудь.

- Помилуйте!

Племянник сбежал вниз; тетушка вошла к себе.

Почти все знакомые Веры Владимировны были в этот день на упомянутом бале, так что она провела вечер у себя очень тихо. Съехались, однако, у нее две старые дамы и одна немолодая; они с хозяйкой дома взялись вчетвером за преферанс - лучшее препровождение времени в подобных случаях. Муж Веры Владимировны (упоминая о нем, его обыкновенно называли мужем Веры Владимировны, и он сам раз, как незнакомец спросил его, с кем он имеет честь говорить, представился ему под этим названием), муж Веры Владимировны был, как всегда, в клубе.

У Цецилии голова к вечеру очень разболелась; она, разливши чай, попросила позволения идти ложиться спать.

- Изволь, мой друг, - сказала мать, - но не послать ли за доктором?

- Нет, maman, это ничего; я завтра буду здорова.

Она поцеловала руку матери, пошла к себе и легла.

Необыкновенное утомление, вероятно последствие утренних разъездов, овладело ею; было тяжело на сердце, неизвестно почему; она долго лежала без сна, с закрытыми глазами. Более и более усталость тяготела над ней; мысли затихали, сон налетал; она забыла все; а сквозь это забвение в глубине души таилось и яснело какое-то невнятное воспоминание. Туманным покрывалом ее как кто-то обложил, и словно она спускалась тихо-тихо-тихо – и вдруг по членам пробежала дрожь:

Как будто бы пришлось свершиться чуду...
Да, как вчера,- ты здесь!.. ты вновь со мной!
- Я вновь с тобой! тебе я верен буду;
Я ждал тебя,- я призванный, я твой
.

- Кто ж ты?
- Кто ж ты? - Я то, что ты искала
В сияньи звездной высоты;
Я грусть твоя средь шума бала,
Я таинство твоей мечты,
Чего умом не постигала,
Что сердцем понимала ты.
Ты, мыслей в мир несясь богатый,
Его границ не перешла ль?
Безвестным не была ль полна ты,
И не глядела ли ты в даль?
Тебе, не знающей утраты,
Чего-то не было ли жаль?

Они сидят в сияньи лунном оба,-
И им поет сребристая струя.
Да, это ты!- живой ты встал из гроба!
Возможно ли? иль сплю и брежу я?

- Что невозможно, что возможно -
Как знать земному существу?
Быть может, там все было ложно,
Быть может, здесь ты наяву.
Та узница людского края,
Та жертва жалкой суеты,
Обычая раба слепая,
Та малодушная - не ты.
Тебя они сковали с детства,
Твой вольный спеленали ум,
Лишили вечного наследства:
Свободы чувств и царства дум.
И под ярмом железным века
Затих в груди святой порыв;
Но в грешном теле человека
Господень дух остался жив.
Так хоть на миг же мимолетный
Вспорхни ты вольною душой:
Есть в прахе жизни край бесплотный,
Средь мира их есть мир другой.
Поймешь ты тайну вдохновений,
Жизнь духа проживешь вполне;
Что наяву узнает гений,
Узнаешь ты, дитя, во сне
И позабудешь, что узнала;
Не отравлю я дней твоих,
Не подниму я покрывала
С твоих очей, в стране слепых.
И там мое замолкнет слово,
Моей любви исчезнет след;
Меня, средь говора людского,
Ты как пустой припомнишь бред.
Но слетит молчанья фея,
Мир заснет как тихий дом,
И, молитвой пламенея,
Станут звезды пред творцом.
И неведомо приду я
С дивным сном к тебе в тиши;
Тайной силой поцелуя
Цепь сниму с твоей души,
Чтоб взнеслось святое пенье,
И повеял фимиам,
И зажглось богослуженье
Вновь в тебе, безмолвный храм
.

Глава 3

Последняя суббота Веры Владимировны очень удалась: явился желаемый поэт. Общество в этот вечер состояло из самых избранных любителей и любительниц литературы; такого рода круг в теперешнее время составить вовсе нетрудно, потому что литературу чрезвычайно уважают, и в особенности дамы с некоторых пор так о ней заботятся, что только по едва заметным признакам возможно угадать, что они не в самом деле принимают в ней живое участие.

Итак, поэт явился, застенчивый, не совсем ловкий молодой человек, в несовсем свежих перчатках. Он вошел с некоторым чувством робкой гордости в этот освещенный и просвещенный салон, где такие важные особы, такие прекрасные женщины собрались его слушать. Но им всем было теперь не до него: племянник Веры Владимировны привез к ней неожиданно только что прибывшего в Москву путешественника - испанского графа, преинтересного, смуглого, гордого карлиста с блестящими глазами. Он, разумеется, сделался тотчас предметом общего внимания, средоточием всех женских взоров, центром салона. Все присутствующие дамы занялись им с тем страстным старанием угодить человеку приезжему, понравиться посетителю чужому, с той известной, неизлечимой приветливостию, которая иногда до того добродушна и ревностна, что становится несколько непристойна и делает нас часто смешными, а наших иностранных гостей почти всегда наглыми. Бедный литератор остался в углу, вовсе езамеченный. Да что же тут и удивительного, что никто даже не взглянул на него при таком непредвиденном обстоятельстве? Ведь московским дамам литераторы не в диковинку, а испанский граф для них еще невидальщина.

Но часа через два граф уехал, и тогда хозяйка дома взялась за поэта. Она к нему подошла и очень любезным образом высказала свое и общее нетерпение и ожидание обещанного чтения, потом усадила его у стола, а слушателей вокруг него, сама великодушно заняв самое видное и близкое к нему место, где уже нельзя было ни шепнуть, ни зевнуть. Бедный молодой человек несколько смутился, стал перелистывать свою тетрадь и не знал, что из нее выбрать. По всему было видно, что он в первый раз готовился занять собою этот разряд людей, отделяющихся от остального человечества и составляющих тот надменный свет, так наивно названный, для которого нет иного в господней вселенной.

По причине Цецилии и других рисутствующих барышень, чтению надлежало быть совершенно нравственному и невинному; итак, робкий поэт, в недоумении, решился наконец прочитать свой неизвестный перевод Колокола Шиллера, кашлянул и произнес скромным голосом: Песнь о Колоколе. Последовало минутное молчание; некоторые грациозные головки двинулись вперед, несколько розовых губок умильно улыбнулось, несколько милых слушательниц устремило на юного поэта свои приветливые взоры, и между тем вспомнили про себя, что, кажется, эта пиеса очень длинна. Ободренный таким лестным вниманием, молодой человек начал читать, сперва вполголоса, потом звучнее и живее. Он был до того молод и неопытен, что читал свои стихи при этом аристократическом обществе с тем же жаром, с каким говорил их в своей скромной комнате, наедине с самим собой; он был до того закален в огне поэзии, что не чувствовал веющего от всех этих лиц светского холода. Он провел перед ними тот ряд волшебно сменяющихся картин: мирное детство, бурную юность и восторги любви, и спокойствие счастия, и беду, низверженную с неба, - пламень пожара, мрак опустошения и смерть матери; и потом, вдали, поляны в блеске вечера, с медленными возвращающимися стадами, тихо сходящую ночь, и благодатный порядок, и внезапный, ужасный мятеж; радости жизни и бедствия, звучно провозглашенные тем молитвенным, роковым отзывом колокола, и наконец с горячих уст его слетели последние вдохновенные слова:

И будь отныне таково
Предназначение его.
Там средь небесного объема,
Высоко над землей взнесен,
Пусть плавает, соседом грома,
И с миром звезд граничит он.
Пусть будет свыше глас священный,
Как всех созвездий хоровод;
Пусть славит он творца вселенной
И щедрый провожает год.
Лишь то, что свято, что всевластно,
Гласи он медным языком;
И мимолетом, ежечасно
Пусть время бьет в него крылом.
Да будет он глаголом рока,
Над всем бесчувственно стоя,
Да возвещает издалека
Игру земного бытия,
И, поражая быстротечно
огучим звуком нас с высот,
Да учит он, что все не вечно,
Что все подлунное пройдет.

Тетрадь выпала из рук его,- он замолчал.

- C’est délicieux! c’est charmant! - шепнули некоторые голоса.

Вера Владимировна повторила с чувством:

- C’est charmant! - и поблагодарила поэта за доставленное удовольствие.

- Как это хорошо! - сказала Цецилия на ухо сидящей возле нее Ольге.

- Очень хорошо, - отвечала Ольга, смотря пристально в лорнет на кого-то.

Последовало короткое молчание.

- Да, - молвил один низенький, миловидненький господин лет пятидесяти, - эта мысль о времени очень счастлива, но немного растянута на немецкий манер. Как сжато и сильно умел ее выразить в двух стихах Jean-Baptiste Rousseau: Le temps, cette image mobile
De l’immobile Eternité.

Одна из прелестных соседок литератора наклонилась поближе к нему и спросила с участием:

- Сколько времени стоил вам этот прекрасный перевод?

- Не знаю, - отвечал бедный смущенный молодой человек.

Она отвернулась с едва заметной улыбкой.

- Действительно, хорошие стихи, - сказал усевшийся очень спокойно в больших креслах худощавый, серьезный мужчина, князь какой-то. - Но это, - он на минуту умолк, понюхал табаку, протянул правую ногу на левую и продолжал свою речь, - но это поэзия несовременная; мы уже не довольствуемся пустой мечтательностью, мы требуем дела. В наш век поэт должен также содействовать поколению трудолюбивому; поэзия должна быть полезна, она должна клеймить какой-нибудь порок или венчать какую-нибудь добродетель.

Вера Владимировна вступилась за Шиллера.

- Позвольте, князь! - заметила она. - Мне кажется, вы не совсем правы насчет этого стихотворения; в нем есть много нравоучительного и истинно полезного.

- Да, - прервал князь, разгорячаясь своим собственным красноречием, - но все это как-то не довольно живо, не довольно разительно. Мы хотим ясно видеть цель всякого стихотворения. Поймите это, - продолжал он, обращаясь к литератору,- ваше призванье теперь важнее прежнего, нравственнее, выше. Пишите стихи против жестокосердия эгоистов, против разврата легкомысленной юности, расшевелите совесть злодея, - и вы будете поэтом современным. Мы признаем только полезное человечеству.

Бедный молодой поэт подумал, может быть, что чувствовать и мыслить, любить и молиться - также несколько полезно для человечества, но он смолчал.

Вера Владимировна хотела было попросить его прочесть еще какое-нибудь стихотворение, но, взглянув на присутствующих, она заметила, что они все казались несколько утомлены поэтическим наслаждением. Притом было уже и довольно поздно, так что вечер ее мог благополучно кончиться без помощи какой бы то ни было художественной примеси. И в самом деле, общество любителей литературы мало-помалу разошлось с очень довольным видом; и еще на лестнице слышались похвалы:

- Молодой человек с талантом.

- А испанец будет завтра у меня.

- Он очень интересен.

- Чудесные глаза.

- Какой приятный вечер!

- Особенно тем, что кончился, - примолвил мимоходом спесивый юноша, надвигая бойко шляпу на брови.

Через час после чтения богатый салон был пуст, и Цецилия перед своим туалетом завивала на ночь свои густые черные кудри.

Ей было как-то странно и неловко; в ее памяти невольно повторялись некоторые из слышанных стихов и мелькали снова ей так живо представленные виденья, и все это выходило вовсе из обычных пределов ее мыслей.

Цецилия была воспитана в страхе Бога и общества; заповеди господни и законы приличия были равновесны в ее понятиях: нарушить, даже мысленно, первые или последние казалось ей равно невозможно и невообразимо; а Вера Владимировна, хотя, как уже доказано, очень уважала и любила поэзию, но все-таки считала неприличным для молодой девушки слишком заниматься ею. Она весьма справедливо опасалась всякого развития воображения и вдохновения, этих вечных врагов приличий. Она так осторожно образовала душевные способности своей дочери, что Цецилия, вместо того чтоб мечтать о маркизе Позе, об Эгмонте, о Ларе и тому подобном, могла мечтать только о прекрасном бале, о новом наряде и о гулянье первого мая.

Вера Владимировна, как уже известно, очень гордилась этим удачным воспитанием; тем более, может быть, что оно свершилось не без труда, что, вероятно, стоило времени и уменья, чтобы истребить в душе врожденную жажду восторга и увлечения; но как бы то ни было, Цецилия, готовая для высшего общества, затвердивши наизусть все его требования и уставы, никогда не могла сделать против них малейшего прегрешения, незаметнейшей ошибки, ни в каком случае не могла забыться на минуту, возвысить голос на полтона, вскочить со стула, увлечься разговором с мужчиной до того, чтобы беседовать с ним на десять минут долее, чем следовало, или взглянуть направо, когда должно было глядеть налево. И ныне она, осьмнадцатилетняя, так привыкла к своему умственному корсету, что не чувствовала его на себе более своего шелкового, который снимала только на ночь. У ней, разумеется, были и таланты, но таланты умеренные, пристойные, des talents de société, как называет их весьма точно язык преимущественно общественный. Она пела очень мило, и рисовала также очень мило. Поэзия, как выше сказано, была ей известна более понаслышке, как что-то дикое и несовместное с порядочным образом жизни. Она знала, что есть даже и женщины поэты; но это ей всегда было представляемо как самое жалкое, ненормальное состояние, как бедственная и опасная болезнь.

А теперь она невольно думала об этой странной способности души; в ней бессознательно просыпалось сочувствие новое и непонятное к этой гармонии стиха, к этим созвучным думам, к этим неприличным восторгам, и такое нежданное сочувствие почти пугало ее: она опять приводила себе на ум, что это все-таки пустые и ненужные бредни, которыми долго заниматься не должно; и так размышляя, она положила грациозную головку на подушку и осталась одна среди ночного молчания. Но нет-нет, сквозь дремоту, опять звучала в ней рифма, опять слышался стих, и ей, полусонной, вздумалось вдруг, что, может быть, и она умела бы так говорить, песнью... и уже засыпая, она улыбнулась этой нелепой мысли. А неотступное пение жужжало и звучало, и баюкало ее: все яснее она его слышала и все лучше понимала, и все естественнее казались ей гармонические порывы и вдохновенные слова; вокруг нее как будто волны катились переливные... ее как будто качал челнок... и нес далеко... и точно берег где-где мелькает,- луна взошла...

Река несется, и, шепча, льется
В реке струя.
Несется мимо неутомимо
С рекой ладья.

Навстречу девы скользят напевы
Средь тишины,
ак отзыв дальный, как музыкальный
Аккорд волны.

И самовластно, с волной согласно,
В ней мысль поет,
И в звучной мочи взвился средь ночи
Мечты полет,-

Мечты унылой и тревожной
О всем, что тщетно ум хранил.
О трате жалкой и безбожной
И лучших благ, и лучших сил.
О лже житейской их преграды,
О кознях светского суда,
О всем, убитом без пощады,
О всем, погибшем без следа.

Река несется, и, шепча, льется
В реке струя,
с девой> мимо неутомимо
Скользит ладья,

Плывет далеко по воле тока,
И звездный хор,
Блестя широко, лучом упрека
Встречает взор.

Ведет Путь Млечный в мир бесконечный
Вдали над ней;
И вздох сердечный к той воле вечной
Взлетел грустней:

Да, пройдут, быть может, лета,
И настанет лучший век:
Не всегда сил грешных света
Будет жертвой человек!
Может быть, дни упованья,
Дни блаженства впереди,
И священные алканья
Вновь взволнуются в груди.
Но зачем встречать упреки,
Гибнуть даром в нашей мгле,
Бесполезные пророки,
Бог вас ныне шлет земле?
Жизни горестные чаши
Пьете тщетно вы до дна:
Людям чужды веры ваши,
Ваша песнь им не нужна
.

И мимо, мимо неутомимо
Скользит ладья;
Река несется, и громче льется
В реке струя.

И волн вся стая поет, сливая
Свой звучный глас:
И даль чужая немого края
Отозвалась.

И ветр летучий, в тени дремучей,
Сквозь пенье вод,
Сквозь гул созвучий ответ могучий
Оттоль несет.

Они идут средь потрясений,
Бросая в мир свой громкий стих;
Им песнь важней людских стремлений,
Им сны нужней даров земных.
Их убежденьям нет ответа,
Их вдохновеньям нет наград;
Но, недоступны власти света,
Они поют, они творят
Не для толпы пустой отрады:
Ей тщетно жизнь полна чудес,
И звезд сияют мириады,
И солнце блещет средь небес,-
Но чтобы люди, тайну чуя,
Ее отвергнуть не могли;
Но чтоб поэта аллилуйя
Неслась над ропотом земли.
Но потому, что для вселенной
Неистощима благодать;
Что всюду сходит дар священный,
Его хоть некому понять;
Что мира каждое созданье
Должно, исполнись бытием,
Свое взносить благоуханье,
Блеснуть сквозь мрак своим лучом;
И что в дали пустынь недаром
Век целый солнце пальму жгло,
Когда под ней, измучась жаром,
Склонилось хоть одно чело,
Когда в стране бесплодной зноя
Один пришлец, лишенный сил,
Нашел у ней хоть час покоя
И тень ее благословил.

Глава 4

Прошло уже несколько дней с тех пор, как Вера Владимировна переселилась в одно из тех милых готическо-фантастическо-китайских зданий, какими усеян Петровский парк. Тут также все соответствовало требованиям и условиям света. Вокруг нарядного домика нарядный садик, зелень везде отличная, избранная, зелень, можно сказать, аристократическая: нигде ни увядшего листика, ни сухого сучка, ни лишней травки; изгнано все, что в Божьем создании есть грубого, пошлого, плебейского. Сами кустики около дома красовались с какой-то парижской чопорностью, сами цветы, усаженные и уставленные где только можно, принимали какой-то вид хорошего тона, сама природа делалась неестественна. Одним словом, все было, как следовало быть.

Среди этой красивой и искусной декорации стояли, в теплый и светлый июньский вечер, возле нарядных грумов несколько оседланных лошадей, из которых три с дамскими седлами. Вокруг них ходили и заботились пять-шесть молодых щеголей; в их числе был и князь Виктор, и недавно прибывший Дмитрий Ивачинский. По-дальше - коляска и пара легких мужских экипажей ждали заложенные и готовые. Дамы сидели в салоне, ожидая наездниц, которые еще оканчивали свой наряд. Наконец они явились, и все общество вышло на широкое крыльцо. Цецилия и Ольга, еще стройнее обыкновенного в длинных верховых платьях темного цвета, еще грациознее в черных полумужских шляпках, из-под которых струились густые волосы и блистали живые глаза, остановились на чугунных ступеньках, с хлыстиками в руках, отважные, прекрасные. Им подвели нетерпеливых коней. Едва ступив узенькой ножкой на подставленное стремя, они взлетели на них, дернули поводом и понеслись, опережая мужчин, с той буйной женской смелостью, которая так далека от храбрости.

Третья всадница была одна из тех драгоценных и полезных приятельниц, которыми обыкновенно запасаются умные светские женщины. Она принадлежала к бесчисленному множеству барышень, у которых нет денег, нет и красоты, нет даже и привлекательного ума - этой тщетной и недостаточной замены тех важнейших достоинств. Но зато Надежда Ивановна была необходима для Валицкой, зато Надежда вановна разделяла все увеселения этого блестящего круга, и она, бедная, ежедневно и неутомимо ставила свой толстый стан, свое тридцатилетнее, пошлое лицо, свое скудное платье возле стройной талии, свежего личика и чудесно искусного наряда Ольги и, вероятно, сама не понимала всего своего самоотвержения; а может быть, и понимала, как знать? Есть люди, которые готовы платить кровью жил своих за то, чтобы коснуться высшего общества и будто бы участвовать в его забавах.

Цель прогулки было Останкино.

Уже кавалькада, сопровождаемая экипажами, неслась вдоль свежей и широкой рощи, которую народ, с врожденным ему смыслом, избрал для своих увеселений и сделал своей неоспоримою собственностью, оставляя пыльный Петровский парк и песчаные Сокольники людям более просвещенным. Цецилия скакала вперед; она с детской радостью предавалась прелести верховой езды, быстрому влечению этой живой силы, этой полусвободной воли, которая ее уносила и которою она управляла. И притом вечер был прекрасен, поле широко, воздух живителен, небо бездонно ясно. Она ударила лошадь хлыстиком и помчалась во весь опор. Ею овладело какое-то непонятное опьянение: ей вдруг захотелось ускакать от всей жизненной неволи, от всех зависимостей, от всех обязанностей, от всех необходимостей. Она неслась с блестящими глазами, с распущенными кудрями. Внезапно кто-то поравнялся с ней, и чужая рука схватила поводья ее лошади и остановила ее.

- Вас лошадь понесла? - сказал князь Виктор.

Цецилия опомнилась и перевела дух.

- Нет, я ее пустила.

- Как вы нас испугали, - продолжал он и прибавил вполголоса: - Как вы меня испугали!

- Будто бы?

- Вы этому не верите?

Она улыбнулась, поправила волосы, надвинула шляпку на лоб и поехала шагом. Князь остался возле нее и продолжал разговор

Чрез несколько минут послышался им неистовый галоп, и Ольга пролетела мимо их с Дмитрием Ивачинским; Ольга смеялась.

Но в коляске Валицкая не спускала лорнета с глаз и очень заботилась о Цецилии. Вера Владимировна сидела возле нее с более довольным, чем испуганным лицом и уверяла свою приятельницу, что Цецилия очень хорошо ездит верхом, и что ее лошадь самая верная и нимало ее не понесла. Валицкая не могла убедиться и до того была встревожена, что раза два прибегнула к своей золотой касолетке.

Наконец все они благополучно докатились и доскакали до входа Останкинского сада. Наездники соскочили и сняли с лошадей разгоряченных наездниц. В одной беседке готовился для общества чай с плодами и мороженым. Между тем отправились гулять. Цецилия и Ольга шли впереди, окруженные мужчинами. Осторожная Вера Владимировна убедилась быстрым взглядом, что ее услужливый племянник Serge совершенно понял несколько ему прошептанных ею слов и занимал очень усердно Ольгу, а что князь Виктор был возле Цецилии, и добрая, предусмотрительная мать, сопровождаемая Надеждой Ивановной, последовала за молодежью, очень довольная своими стратегическими распоряжениями. Валицкая шла последняя, взяв руку Дмитрия Ивачинского, шла скромно и медленно и разговаривала с ним о прелести вечера и о свежей прохладе Останкинского парка. Они незаметно несколько отстали от других; Валицкая продолжала разговор своим кротким, тихим голосом. (Она всегда говорила вполголоса.)

- Мы, кажется, идем вокруг всего парка: я боюсь, что прогулка слишком продлится и что нам придется ехать домой в сумерках. Который теперь час, Дмитрий Андреевич? на мне часов нет.

Дмитрий, который и не подозревал, к чему может иногда вести невиннейший вопрос: который час?, вынул часы и отвечал простосердечно:

- Без четверти восемь.

- Я не знаю, - продолжала Наталья Афанасьевна, - позволю ли я Ольге ехать домой верхом; я этой езды всегда боюсь. Я давеча донельзя испугалась, как лошадь понесла Цецилию.

- Да Цецилия Александровна уверяет, что ее лошадь совсем не понесла.

- Вздор, я сама видела. Да как же вы тотчас не поскакали за нею? она была на волос от смерти.

- Да я... я не заметил; она была впереди.

- Хороши же вы, господа! однако князь Виктор тотчас это заметил и помчался без ума, чтобы остановить лошадь.

Дмитрий чуть-чуть улыбнулся.

- Это доказывает, что князь Виктор расторопнее меня.

Валицкая тоже немного улыбнулась, отвечая:

- Это доказывает, может быть, и что-нибудь другое.

Улыбка осталась на лице Дмитрия.

- Я думаю,- сказал он,- что князь Виктор никогда не будет подвержен опасности влюбиться.

- Почему же? Цецилия чрезвычайно мила; да она будет и очень хорошая партия. Старая етка, после смерти сына своего, намерилась сделать ее своей единственной наследницей; я это знаю наверно; а у старухи имение очень значительное, и она едва ли долго проживет; мне Вера Владимировна еще вчера говорила о ее совершенно расстроенном здоровьи. Вера Владимировна ее искренне любит и очень о ней заботится и тужит. Бедная Вера Владимировна! ей угрожает еще другое горе, несравненно высшее. В ее молодом сыне развивается та же бедственная болезнь, которая, как вы знаете, убила в первом возрасте уже троих детей несчастной матери. Цецилия, вероятно, останется ее единым утешением.

И при этой грустной мысли Валицкая со вздохом поникла головой и прекратила разговор.

Дмитрий Ивачинский был добрый человек, даже благородный человек в обыкновенном значении этого слова; но почему доброму и благородному человеку не желать быть вдобавок и богатым? Как для большей части нашего поколения, деньги, и даже много денег, были для него нужнейшей стихией жизни. Он сам имел изрядное состояние; но к чему служит в наш век изрядное состояние, как разве только к тому, чтобы беспрестанно ограничивать свои желанья и живее и болезненнее чувствовать всю необходимость богатства? Цецилия ему давно нравилась, но он ее полагал так называемою бесприданницею и очень благоразумно и справедливо рассчитывал, что если с пятнадцатью тысячами годового дохода ему, холостому, и можно было (по его выражению) жить кое-как, то женатому будет плохо. Ума притом ограниченного, он обыкновенно глядел только туда, куда ему указывали; и теперь, следуя указанию, он в первый раз увидел Цецилию в другом освещении, и в необыкновенно для нее выгодном. Он решительно не желал смерти ни брату ее, ни даже старой тетке; но так как ему невозможно было никакими силами спасти ни бедного мальчика, ни доброй старушки, то он стал их считать уже похороненными. А Цецилия была решительно премилая, прехорошая и предобрая девушка; девушка, которая могла сделать мужа пресчастливым.

Размышляя об этом, Дмитрий шел молча возле Валицкой, которая также молчала и думала про себя, что с некоторыми людьми - неимоверно легко справиться.

Воротились к беседке, где прислуга ждала с чаем, и уселись. Валицкая подошла к дочери, стоявшей поодаль, по-видимому чтобы поправить ей волосы, совсем развитые ездой; этот материнский труд продлился минут с десять, вследствие чего Ольга взяла Цецилию под руку и пошла с ней бродить по обширному партеру. Никто из мужчин не смел вмешаться в эту дружескую беседу; видно было, что они обе говорили очень живо, особенно Ольга. Мать ее глядела издали и могла заметить, что Цецилия сначала имела вид довольно серьезный; но вскоре она стала веселее и потупила глаза с премилой улыбкой. Тогда Наталья Афанасьевна оборотилась к столу и с большим удовольствием стала кушать мороженое, которое уже давно стояло пред нею.

Накушавшись, нагулявшись, стали собираться ехать домой. Дмитрий Ивачинский подвел лошадь Цецилии и подставил руку ступенькой для стройной ножки.

- Цецилия Александровна, - сказал он полушепотом, поправляя длинное ее платье,- позвольте мне ехать с вами рядом; вы меня давеча так испугали, что я совсем потерялся.

- Вы имели время и опомниться, - отвечала она.

- О! когда я опомнился, вы были уже спасены рыцарским князем, и я не смел помешать вам в изъявлении вашей благодарности.

Цецилия слегка засмеялась очень весело, взглянула быстро на Дмитрия и поскакала. В этом полусмехе, в этом полувзгляде было позволение, о котором он просил, и они вместе пустились чрез зеленый луг, на который уже сумерки бросали легкую тень и восходящая луна - бледные лучи. Покинутый князь Виктор стал ухаживать за Ольгой, считая это, в наивности своего благоговения к себе, жестокою местью за обиду, нанесенную ему Цецилией. Лошади бежали живее на возвратном пути и вскоре донеслись до цели.

У крыльца Дмитрий соскочил и подошел к Цецилии, чтобы снять ее. Она нагнулась, прыгнула, опираясь на его поднятую руку, и в течение полминуты эта охраняющая, твердая рука пожала ручку нежную, как будто бы она ее никогда выпустить не хотела. Цецилия вошла поспешно в дом, раскрасневшись уже не от верховой езды.

А вы, Вера Владимировна, в эту роковую минуту вы спокойно выбирались из коляски. Где же был ваш зоркий глаз, осторожная мать? где же был ваш неизбежный лорнет?

Наступала уже полночь, когда Цецилия, раздевшись, отослала горничную и в легком пеньюаре села у открытого окна своей уютной комнатки. Теплый, едва движимый ночной воздух веял ей в лицо. По небу проносились тихие тучи; кругом все было пусто. Великолепная ночь отнимала даже у Петровского парка его чопорную пошлость. Виднелся только таинственный простор, чернели только массы дерев, мерцали только кое-где огоньки спокойных жилищ. Широколистный клен пред окном чуть роптал. Поодаль ходил сторож и пел. Протяжная русская песня раздавалась в тишине, полная грусти смиренной, раздольной, беспредельной, как орана.

Долго сидела Цецилия в тихом, неопределенном раздумьи. Наконец, усталая, легла, еще слушая унылый напев и слыша только собственные мысли и думы; печально усыпляли ее дальние звуки, радостно убаюкивали сердечные мечты. Листья под окном перешептывались...

На всех царем служба сказана,
Мому милому давно явлена;
На всех царем по коню дали,
Мому милому коня не дали;
Коня не дали, ехать не на чем.
Ты, мой милой друг, заложи меня,
Заложи меня, ты купи коня;
Послужи службу: службу выслужишь,
Коня выучишь, меня выручишь.
И все домой поприехали,
Мово милого и вести нет;
Один конь бежит, на нем знак лежит,
На нем знак лежит, пухова шляпа,
Во шляпе-то мой шелков платок.
Мне не жаль платка, в шляпе носится,
Мне жаль дружка, с иной водится,
С иной водится, со мной ссорится.

Тихий час, простор туманный,
Теплота и пустота;
Ходит в роще шорох странный,
Шепчут листья, как уста;
Темен дол благоуханный,
Светлозвездна высота.

И фонтан, вдали сверкая,
Сыплет слезы без числа;
Слышится, в объеме края,
Будто тихая хула.
В сердце радость молодая
Тяжким горем залегла.

Там идут, как духи ночи,
Тени черной чередой;
Там возникнет, в строгой мочи,
Посетитель роковой.
Глубоко вперились очи
В мрак бездонный и немой.

И, сливаяся с родною,
Тайной жалобой тиши,
С грустно шепчущей струею,
С ропотом лесной глуши,-
Напоенные тоскою,
Полились слова души:

Смирись! смирись! что спрашивать напрасно?
Ужель нам всем удел наш незнаком?
Недаром, грусть, ты входишь ежечасно
В грудь женскую, как в собственный свой дом.
Бессильному когда была пощада?
И кто его уважит бытие?
Не ты один хранишь, утес Левкада,
Печальное предание свое!
О глас любви и самоотверженья!
Ведешь ты нас к обманам и бедам.
Восторга луч, святые откровенья,
Дары небес! - вы бесполезны нам.
Все суета! высокие призванья,
Порывы чувств, и радости мечта,
И все борьбы, и жертвы, и страданья,
Дела земли - все та же суета!

Смолкнул вздох. И светлым привиденьем
Он стоит перед лишенной сил;
И, взглянув к лучам ночных светил,
С горестным любви благословеньем
На главу ей руку положил.

И катясь, как мочных волн разливы,
Носятся созвучно перед ней
Чувств ее и грустных дум отзывы,
Но ясней, и строже, и полней:

Что ищешь ты, безумица младая?
Взгляни кругом, о чем хлопочет мир!
Всю жизнь свою призраку посвящая,
Поверь ему, найди себе кумир!
И наряди его в твои мечтанья,
И счастья жди, упрямое дитя!
На пыл души, на сердца излиянья
Ответит он, скучая иль шутя.
Твою любовь вознаградит порою
Рассеянный, поспешный поцелуй.
Ты женщина! умей владеть собою,
Сомкни уста и душу ты закуй!
Сдержи порыв, уйми свои ты стоны,
Свою слезу учи не кануть с вежд!
Ты - женщина! живи без обороны,
Без прихоти, без воли, без надежд.
Рабов нужды, слепых сынов заботы
В свой тайный мир, в мир сердца не зови:
Их с каждым днем ждут новые работы,
Им время нет для счастья и любви.
Но ты храни священные химеры,
Но ты, в душе обманутой своей,
Умей сберечь завет нетленной веры
В тревоге их языческих страстей.
Не ведай ты бесплодной их свободы,
От дела их свое отсторони;
Пускай спешат, пускай шумят народы,-
Не спрашивай, о чем шумят они.
Иди, смирясь; иди опять к пустыне,
К свершению напрасного труда;
Иди опять к тому, что было ныне,
Что будет вновь и завтра, и всегда!
И у конца томительной дороги
Спроси, к чему так много тяжких дней,
Зачем творца веления так строги
И немочных зачем удел трудней!

Глава 5

Около недели после прогулки в Останкино, в начале знойного дня, Вера Владимировна с дочерью кушала чай на своем балконе, в тени нескольких тощих, запыленных, сероватых дерев. Перед садиком блистала на солнце во всей своей яркости широкая белая дорога; ветер взвивал по ней мелкий песок; по обеим сторонам виднелись один за другим красивые столбики тротуара; напротив стоял точно такой же нарядный домик с балконом, цветником, деревцами и зеленой решеткой. По понятиям обеих дам, было еще очень рано, то есть около десяти часов, и они, завтракая, наслаждались тем, что представляли себе природой и утром. Цецилия была бледнее и молчаливее обыкновенного; она бессознательно чувствовала в себе что-то непривычное и неудобное, с чем она не умела справиться. Ее душа была так обделана, ее понятия так перепутаны, ее способности так переобразованы и изувечены неутомимым воспитанием, что всякий жизненный вопрос затруднял и стращал ее. Материнские уроки и нравоучения были ей, в отношении жизни, точно так же полезны, как полезны, относительно к Шекспиру и Данте, бесконечные комментарии усердных ученых, которые прочитав, не поймешь уже и самого ясного и простого смысла в творении поэта. Ее нравственность и рассудок улучшили так же произвольно и тщательно, как улучшали бедные деревья в Версальских садах, бессовестно обстригивая их в колонны, вазы, шары, пирамиды, так что это представляло что угодно, только не дерево. Впрочем, матери вроде Веры Владимировны, вероятно, несколько понимают возможные последствия своей методы, потому что они все неимоверно спешат сбыть с рук усовершенствованных дочерей и возложить на другого опасную обязанность, тяготеющую на них.

По звонкому шоссе прогремел перед домом быстрый экипаж и остановился у подъезда.

- Наталья Афанасьевна, - сказала Цецилия, взглянув; и Наталья Афанасьевна вошла с Надеждой Ивановной.

- Воп jour, chère! вы меня не ожидали так рано; но я боюсь жара; ведь мне надо проехать весь парк, чтобы вас увидеть. Я встала нынче по-деревенскому, et me voilà. Что же вы делаете?

- Да ничего особенного, - отвечала Вера Владимировна. - Cécille была эти два дня не совсем здорова, но нынче ей уже лучше; да и у меня сегодня сильное головокружение. А Ольга?

- Ольга здорова; она очень спешит кончить свой ковер для нашей лотереи. Кстати, сколько вы поместили билетов?

- Только двадцать, да восемь дала Сергею.

- Пожалуйста, постарайтесь раздать и остальные; у меня их еще остается с пятьдесят; но я дам завтра половину княжне Алине: она мастерица их помещать. A propos, едете вы нынче на похороны бедной Стенцовой?

- Да кажется, должно бы, - отвечала Вера Владимировна, - мне вчера княгиня Анна Сергевна сказала, что и она поедет. Только я не знаю, как мне быть: я нынче решительно так нездорова, что не в силах простоять во время всей службы; я думаю в церковь не ехать, а просто сесть в карету и проводить до кладбища, так, из уважения к старой матери.

- Очень хорошо; и я точно так же сделаю; мне нынче утром пропасть дел необходимых, я в церковь не поспею, а приеду только к концу церемонии. Итак, мы можем ехать вместе. Если вы хотите, заезжайте за мной, вам по дороге.

- Именно. Какая неожиданная смерть!

- Да; она, бедная, еще была на последнем вечере у княгини.

- Точно; я там с ней говорила. Каких она лет умерла?

- Лет около тридцати двух; но она казалась старше.

- Очень жаль ее! она была премилая и предобрая женщина. Муж должен быть вне себя.

- Ну, муж-то, кажется, в себе, - отвечала Валицкая с легкой улыбкой. - Да и не о чем ему слишком грустить, его счастье было незавидное.

- Да, говорят. Впрочем, она его очень любила.

- Да, любила по-своему; может быть, и слишком. По крайней мере, он сам объявлял, что желал бы уменьшить эту любовь.

- Ужели он не успел в этом?- спросила Вера Владимировна.

- Да кажется, что нет, как ни старался.

Вера Владимировна вспомнила о присутствии Цецилии и воспользовалась удобным случаем, чтобы поместить нравственное правило.

- Bо всех проступках мужа, - сказала она строгим голосом,- виновата жена. Ее долг уметь привязывать его к себе и заставить любить добродетель.

С этим Валицкая была, разумеется, совершенно согласна.

Разговор продлился еще несколько минут подобным образом, потом Наталья Афанасьевна встала.

- Итак, прощайте покамест, я вам оставляю Надежду Ивановну; вы мне ее ужо привезете назад. A tantôt; да пожалуйста, не опоздайте, будьте у меня в два часа.

Она уехала; а Надежда Ивановна, вследствие долговременной привычки нимало не изумляясь тому, что ею так простосердечно располагали, как вещью, которая берется и дается взаймы, вынула из кармана полуоконченный кошелек, назначенный также для благотворительной лотереи, и принялась его вязать.

Вид парка мало-помалу изменялся, тротуары становились многолюднее, дорога шумнее, пыль гуще и обильнее, катились коляски, скакали верхом блистательные мужчины; шли по сторонам шоссе привлекательные дамы воспользоваться прохладой полуденной. Другие уселись на свои балконы и террасы, под тенью широких маркиз. Оживился весь этот условный, богатый, спесивый быт.

Простолюдинов уже не видно было, работники ушли домой. Разве где под кустом отдыхающий мужик, услыша вдруг какой-нибудь неистовый грохот колес или галоп коня, приподнимал немного голову, взглядывал спокойно и ложился опять, дивуясь молча.

Настало время утренних визитов. Салон Веры Владимировны посетили две-три дамы, пять-шесть мужчин, приехал и Дмитрий Ивачинский, явился и князь Виктор. Заговорили опять о скоропостижной смерти Стенцовой и пожалели об умершей.

- Она была очень недурна,- сказал князь Виктор.

- Слишком смугла,- молвила Надежда Ивановна.

Князь оглянулся на нее с некоторым удивлением, не ожидав неприличности возражения от этой живой мебели, и продолжал лениво:

- Очень недурна, замечательные глаза, только прескучная.

- Женщина довольно пустая, - сказала одна дама, - я с ней никогда не могла проговорить более десяти минут, и то с трудом.

- Она, к сожалению, была женщина безрассудная, - отвечала Вера Владимировна,- и не умела сохранить любовь мужа, которому она была обязана всем своим состоянием.

- Состояние не огромное,- заметил Дмитрий Ивачинский, - шестьсот душ.

- Да в том числе и костромские,- прибавил какой-то толстый господин, у которого были души тамбовские и ярославские.

- Счастье, что нет детей,- сказала другая дама. -Стенцов, верно, опять женится.

- Да уже и догадываются на ком,- примолвил толстый осподин, с несносно замысловатым смехом.

В продолжение этого разговора Цецилия сидела у окна за пяльцами. Дмитрий Ивачинский встал с своего места, подошел, приближаясь к этому окну, к недалеко усевшейся Надежде Ивановне, и начал с ней говорить что-то, глядя между тем пристально и неотступно на порожний табурет возле Цецилии.

Подобную риторику не объясняет ни одна мать и понимает каждая дочь. Цецилия подняла тихо глаза с благосклонным, немым ответом на скромный вопрос и опустила их вдруг строго и неприветливо. Против нее, прислоняясь к двери балкона, стоял князь Виктор с едва приметной улыбкой и смущающим взглядом. Послушный Дмитрий остался за стулом Надежды Ивановны, а князь медленно приосанился, пошел прямо к заветному табурету и сел на него не спросясь. Цецилия нагнула краснеющее лицо к стоящим возле нее цветам и, долго выбирая, сорвала веточку гелиотропа. Князь заговорил о вчерашнем водевиле и о будущей скачке. Цецилии нельзя было не слушать и не отвечать. Князь, говоря, протянул небрежно руку на пяльцы, где Цецилия играла сорванной веткой, и взял ее. Вера Владимировна, спокойно сидя в своих длинных креслах, следила незаметно за всеми его движениями. Присутствующие дамы, так же искусно, как и она, видели все то, на что они не обращали внимания, но все были достаточно образованны и знали, что благоразумной матери следует поступать строго только с бедными претендентами и что неуместны законы утонченнейших приличий с тем, кто может в замену взятого цветочка дать полмиллиона ежегодного дохода.

Князь минут через десять слегка зевнул, встал, чуть-чуть наклонился, вышел и умчался в своем заграничном экипаже, в своем заграничном платье, с своим заграничным умом, оставляя измятую веточку гелиотропа на полу и обиженного Дмитрия возле Надежды вановны.

Цецилия из своего окна взглянула вслед бурным вороным, уносившимся в пыльном облаке. Пожалела ли она внутренне о том, что у Дмитрия такой упряжи не было? заметила ли про себя, что его русский кучер неимоверно терял в сравнении с английским грумом князя? подумала ли, что все женщины позавидовали бы той, которая пролетела бы мимо их в этом обворожительном произведении лондонского fashion?.. Она взглянула мгновенно и наклонилась на свое шитье.

В салоне шел спор довольно живой:

- Пренелепая свадьба, - сказал кто-то.

- Она очень умно поступила,- утверждала одна дама,- их состояние совсем расстроено, имение должно было продаваться с молотка; долгов множество. Она отыскала себе зятя, который все поправит и заплатит.

- Monsieur Chardet!- отвечал разговаривающий мужчина.

- Да хоть и monsieur Chardet,- возразила она,- он, право, человек очень порядочный.

- Точно ли он богат?

- Разумеется; он делал какие-то превыгодные дела; Софья с ним будет очень счастлива.

- Он ей подарил чудесный изумрудный наряд,- сказала другая дама,- я его вчера видела.

- Все-таки неприятное средство спасения.

- Помилуйте, вы отстаете от века; что значат в таком случае аристократические предрассудки! Теперь мезалиансы очень в моде. Жорж анд придала какую-то прелесть простолюдинам.

- Разве вы жорж-зандистка? - спросил ее, улыбаясь, Дмитрий Ивачинский.

- В некотором отношении: я очень люблю народный элемент.

- За исключением народных нагольных тулупов,- заметил он.

- Да, разумеется; но есть в самом деле мужики прекрасные, их можно видеть с удовольствием, только, конечно, не у себя в гостях.

Между тем время проходило; салон Веры Владимировны опустел.

- Сécille, - сказала она, - мне пора ехать на похороны; ты останешься с мистрис Стивенсон; я, может быть, возвращусь поздно; мы, вероятно, с Натальей Афанасьевной вечером побываем у матери Стенцовой да еще кое-где; так не дожидайся меня и ложись спать заблаговременно; ты все еще нездорова. Прощай, мой друг!

Вера Владимировна уехала с Надеждой Ивановной, и Цецилия осталась одна с мистрис Стивенсон, то есть совершенно одна. Ей было решительно не по себе. Что тяготело в ее душе, этого она не могла себе растолковать, и не слишком старалась. Она себе не делала единственно нужного вопроса, она не спрашивала себя, любит ли она в самом деле Дмитрия Ивачинского. По ее понятию, тут не было сомнения. Но она не знала, что ей должно было делать, как дойти до исполнения своих желаний, как поступить! Если б она была в состоянии понять, что истинное чувство затрудняться и колебаться не может, что с той минуты, где сознание естественно и ясно, так же ясно и естественно действие, потому что оно сделалось необходимостью, а для необходимости препятствий нет; если б ее научили глядеть в лицо какой-нибудь правде, если б она могла догадаться, что значит любить... но где была возможность, когда не только это чувство, не только понятие о нем, но и самое слово всегда было от нее отдалено и отброшено, как чумная вещь? когда все старания вели к тому, чтобы подавить в ней всякие духовные силы, убить все внутреннее существование! А молодая грудь все-таки не могла разучиться трепетать, а сердце все-таки не могло отречься от бытия и любви, и взыскивающая, нетерпеливая душа была готова обнять облако и призрак вместо небожительницы! - Она теперь смутно и безотчетно чуяла что-то ложное. Но что и где? во внутреннем или внешнем ее быте - этого она не смела отыскивать и уяснять... увы! вся ее жизнь была только долгая и беспрерывная ложь!

К вечеру ее несколько лихорадочное состояние усилилось. Мистрис Стивенсон посоветовала ей напиться малины и лечь,- она легла. Несвязные мысли бродили в голове; она вспомнила и о поездке в Останкино, и о нынешнем утре, и о князе Викторе, и об этой едной, только что похороненной женщине, которая еще немного дней тому назад сидела перед ней наряженная и веселая... Становилось поздно... она глубоко задумалась. Долго ее глаза смотрели в полумрак спальни; но вечер темнел, спальня начинала исчезать перед глазами, наконец исчезла,- и тьма широкая легла... но что-то издали сверкало и светлело... и было много лиц, и много там огней... и между тем в тени, таинственно заветной, Его чуть внятный вздох повеял вновь над ней...

И между тем опять носился шум нестройный,
Теснилася толпа среди блестящих зал,
Струилося вино,- шел пир заупокойный,
И гул вокруг стола ширел и возрастал.
И звонкие слова сменяли речь глухую,
Улыбки ожили, проснулась клевета,
Стучалась дерзостно и в доску гробовую
Неотразимая мирская суета.

А там, вдали, луна всходила;
А там, в безвестности ночной,
Чернела новая могила,
Уже забытая толпой.
И липы, шепча меж собою
На непонятном языке,
Качали тихо головою
В своей таинственной тоске;
И заливалася поляна
Слезами крупными росы,
И в легком сумраке тумана
Две забелели полосы;
Два дуновенья близ могилы
Повеяли в пустынной тьме;
Два голоса слились, унылы,
С роптаньем листьев на холме.

Первый голос:
И ты скрестила в гробе руки,
Оставя мира шум вдали,
И все борьбы, и все разлуки,
И все стремления земли!
Свой чистый перл в житейском море
Искала, бедная, и ты;
И ты угасла в тщетном горе,
Добыча пагубной мечты!

Второй голос:
Она в сей мир вступила для того ли,
Чтоб праздно жить и бесполезно пасть?
И не грешна ль слепая трата воли?
И не стыдна ль безумной думы власть?
Где дань ее? где жизненное дело?
Чем разочлась душа ее с землей?
В лицо судьбы она взглянула ль смело?
Не солгала ль она себе самой?
Не уняла ль мочь внутреннего зова?
Свершила ль долг, препорученный ей?
Пошла ль вперед? искала ль жизни слово?
Своей тоски была ль она сильней?

Первый голос:
Она ярмо земных стеснений
Не приняла в земном краю,
Не усумнилась средь сомнений,
Не убоялася в бою.
Любила горестно и страстно,
В чужие верила сердца
И до конца ждала напрасно,
И уповала до конца.

Второй голос:
Зачем роптать на вечные законы?
Возможности не признавать межи?
Трудов святых не заменяют стоны;
Жизнь лучше снов, и правда выше лжи.
Кто виноват, что мочи ей не стало
Глядеть на путь, измерить крутизну,
Не ждать чудес, людей понять сначала
И на себя надеяться одну!
Зачем, обман встречая ежедневный,
От ложных вер она не отреклась
И в пагубной алхимии душевной
Высоких благ истратила запас?

Первый голос:
Сильней обид, сильней обмана
Был в ней любви священный жар;
В ней не могла затихнуть рана,
Не мог иссякнуть грустный дар.
Кто знал, в том мире лживо-строгом,
Где скорбь постыдна и смешна,-
Как безутешно перед Богом,
Смиряясь, плакала она?
Какие жертвы приносила?
Какой в груди роптал вопрос?
В какой грозе ее ветрило,
Противясь долго, порвалось?
Нет! кто стремился непонятно
К тому, что в жизни не сыскать,
Кто мог, обманутый стократно,
Сберечь надежды благодать;
Кто на земле душой измерил
Избыток тех надземных сил,-
Не виноват он в том, что верил,
Не виноват он, что любил!

Глава 6

Приближался день, который Вера Владимировна всегда праздновала,- день рождения Цецилии. И в этот раз она делала разные приготовления, чтобы его провести как можно веселее: обед, концерт, bal champêtre, ужин, - все только возможное учреждалось с большим старанием и с большими издержками. Веселие людей высшего круга неимоверно дорого. В этот день Цецилия, просыпаясь, нашла на своем диване материнские подарки: два прелестные платья - одно для обеда, другое для вечера - и чудеснейший, из Парижа выписанный кружевной шарф. В течение утра она получила дюжины две букетов и дюжины три дружеских записок, - все одного и того же содержания, на которые должно было отвечать одно и то же разным образом. Светские женщины дошли до этого изумительного искусства варьировать раз тридцать фразу, которая и с первого раза ничего не значит. Потом приехала Валицкая с дочерью (других в это утро не принимали). Цецилия пошла с Ольгой в садик немного отдохнуть от переписки. Они уселись в самый уголок, где было несколько тени, и заболтали между собой; поговорили о двадцати разных предметах, потом голос Ольги сделался еще тише и таинственнее.

- Послушай, - сказала она,- ты погубишь Ивачинского; он так был убит твоим вчерашним равнодушием, что с отчаяния всю ночь проиграл в карты у Ильичева и был совсем как безумный.

- Кто тебе сказал? - спросила Цецилия.

- Двоюродный брат рассказывал маменьке; он там был и видел Дмитрия. Ты его, право, доведешь до Бог знает чего; он сделается игроком.

Это говорила не сама Oльгa, это был урок ее матери. Одна Валицкая знала всю силу и наивность женского самолюбия, одна Валицкая ведала, до какой степени мужчина становится интереснее для женщины и ей милее, как скоро она видит возможность изменить его по-своему, исправить от порока, спасти от гибели. Чем важнее опасность, чем бездоннее пропасть, готовая его поглотить, тем лучше, тем выше торжество, тем соблазнительней успех, тем приятнее протянуть погибающему спасительную ручку, слабую и всесильную. Валицкая решила, что Цецилия должна была сделаться женою Дмитрия, чтобы не сделаться как-нибудь женою князя Виктора, и Валицкая шла к цели; а Ольга, с своей стороны, имея также в виду сберечь для себя драгоценного князя и не очень будучи уверена в Цецилии в этом отношении, была хоть слишком молода, чтобы придумать нужные рычаги, но довольно умна, чтобы их употребить по материнскому указанию. В словаре языка светского такого рода поступки называются ловкими или смышлеными.

Цецилия вместо ответа склонила голову и задумалась. Но в этот день ей долго задумываться было некогда: приходило время одеваться к обеду. Валицкая уехала с дочерью, чтобы также одеться и воротиться часа через два; а Цецилия пошла в свою комнату, позвала горничную и села перед туалетом, распуская свои черные косы. Она до того была занята мечтами и мыслями, что не обрашала ни малейшего внимания на свою прическу, над которой трудилась Аннушка; она, глядя в зеркало, думала только об Ольгиных словах. Итак, она могла довести Дмитрия до отчаяния! - возможность всегда лестная и удовлетворительная для женщины, вследствие которой она стала ожидать его с большим нетерпением.

Но как эти думы ею ни обладали, нельзя же было не развлечься, хоть на несколько времени, надевая новое, прекрасное платье! И в самом деле, когда она, готовая, остановилась перед зеркалом, оно ей представило такую грациозную картину, что она, смотря в него, совершенно поняла сердечные терзания бедного Дмитрия.

Обед был, как все обеды такого рода,- длинный и скучный. Кроме мужа Веры Владимировны и двух-трех на него похожих гостей, которые кушали с большим аппетитом, все ждали конца; более всех Цецилия и Ольга, потому что князь Виктор и Дмитрий должны были приехать только вечером. Справившись с обедом, сумели еще провести часа два с удовольствием, не очень заметным.

Наступило наконец время концерта; умноженное общество втеснилось в залу и стало слушать, очень терпеливо, вариации и фантазии, арии и дуэты, аккомпанированные ежеминутным двиганьем стульев, которые ставили приезжающим. Концерт заключил италианский дуэт, петый Ольгой и Цецилией; он, разумеется, был восхитителен, потому что взят из самой новой оперы, и, разумеется, восхитил слушателей донельзя. Весь тройной ряд токов и чепцов перед фортепиянами заколебался; все в углах и вдоль стен безжалостно стиснутые мужчины захлопали с буйным восторгом; только что вошедший в двери Дмитрий Ивачинский так не щадил себя, что в куски изорвал свои перчатки; сам князь Виктор аплодировал более, чем когда он в Париже слушал Гризи. Одним словом, дуэт произвел огромный эффект, после которого все разошлись в сад с искренней радостью.

Цецилия взяла Ольгу под руку и побежала с ней в свою комнату, чтобы укрыться от всеобщей благодарности, поправить прическу и переодеться для бала. В дверях стоял Дмитрий Ивачинский; он ей поклонился и прошептал пять-шесть слов; Цецилия кивнула головкой и промелькнула.

- Ольга! - сказала она, вбежавши к себе вверх и приглаживая перед зеркалом темные струи своих волос. - Ты ангажирована на мазурку?

- Со вчерашнего утра, - отвечала Ольга таким довольным голосом, что нельзя было сомневаться, кем она была ангажирована. - А ты?

- Только что, с минуту тому назад, - сказала Цецилия еще довольнее ее, бросая на диван свой чудесный шарф.

Ей было необыкновенно весело, как-то буйно и отважно весело. Она предавалась новым, увлекательным впечатлениям; она темно понимала какие-то неведомые возможности. Дочь Евы вкушала запрещенный плод; молодая пленница дохнула вольным, ароматным, незнакомым воздухом и опьянела от него. Этого никогда не хотела предвидеть Вера Владимировна; этого никогда не предвидят эти благоразумные, предусмотрительные, осторожные женщины. Они совершенно надеются на свои материнские старания; они неимоверно последовательны с дочерями. Вместо духа они им дают букву, вместо живого чувства - мертвое правило, вместо святой истины - нелепый обман; и им часто удается сквозь эти искусные, предохранительные потемки довести благополучно дочь свою до того, что называется хорошая партия. Тогда их цель достигнута; тогда они спутанную, обессиленную, неведающую и непонимающую оставляют на волю Божию и потом спокойно садятся за обед и ложатся спать. И эту же дочь они, шестилетнюю, не решались оставить одну в комнате, опасаясь, чтоб она не упала со стула. Но тогда дело шло о телесных ранах: кровь бросается в глаза, физическая боль пугает; это не душевное, безвестное, немое страдание.

Если б так поступали дурные матери, можно бы утешиться: дурных матерей не много. Но это делают самые добрые матери и будут делать бесконечно. И все эти воспитательницы были молоды, были так же воспитаны! Неужели они остались до того довольны своей жизнию и собою, что рады возобновить опыт на своих детях? неужели всякая нелепость так же живуча, как те гадины, которые, разрезанные на куски, продолжают существовать? Разве эти бедные женщины не плакали? не обвиняли себя и других? не искали напрасно помощи? не испытали ничтожества им данных опор? не познали горького плода этого семени лжи?..

А может быть, многие и нет! Есть невероятные случаи и странные исключения. Бывали примеры, что люди падали с третьего этажа на мостовую и оставались невредимы; почему не столкнуть и дочь?

А опять-таки и то сказать: так многое забывается в жизни, годы так странно изменяют и перерабатывают нас! Так много молодых, восторженных мечтателей делаются со временем откупщиками и винокурами; так много юных беззаботных ленивцев - сибирскими золотопромышленниками; так много ветреных негодяев - безжалостными карателями всякого увлечения. Время – странная сила!

Когда обе подруги сошли вместе вниз в своем бальном наряде и явились среди гостей, они были истинно прекрасны. Ольга, в белом платье неимоверно дорогой простоты, с васильками в белокурых, длинных локонах, была удивительно хороша; но Цецилия, также вся в белом, с венком белых роз, накинутым на черные, гордые косы, была лучше ее. Ольга еще искала, Цецилия уже нашла; Ольга озарялась надеждой, Цецилия сияла торжеством. В ее лице, в ее улыбке, во всяком взгляде, во всяком движении было что-то даже слишком прекрасное для хорошего тона; что-то великолепно-упоительное, какая-то Полтавская победа. И это была только тень любви! но любовь до того невыразимо восхитительна, что даже и тень ее прелестна и лучше всего другого.

Погода была самая благоприятная; звездная ночь веяла чудесной, животворной теплотой. Бал, так называемый сельский, был устроен по примеру одного, недавно данного, парижского праздника и в совершенно новом вкусе. Бальной залой служил тщательно укатанный двор перед подъездом; он кругом был тесно обставлен двойным рядом лавровых и померанцевых дерев и высоких редких цветов. Промежду ветвей горели газовые лампы и обливали весь объем своим ярким светом. Смежный сад был также освещен, но слабее, тихими огнями в полупрозрачных фарфоровых шарах и алебастровых вазах. Он обратился в салон, кабинеты и буфет. По нем была искусно расставлена богатая мебель; под благовонными кустами стояли чайные столы; посреди разноцветных далий и прекрасных камелий, соединенных в роскошные кучи, плоды возвышались пирамидами. Фантастически сияли, сквозь темную зелень, таинственные лучи. Все это было в самом деле удивительно хорошо.

Из-за густой массы акаций заиграл незримый оркестр; бал начался. Благодаря этой необыкновенной обстановке и привлекательной новизне пристойно-ленивое аристократическое общество неожиданно оживилось; танцы следовали быстро один за другим, иногда слышался в ночном воздухе легкий женский смех; все двигалось, шумело и забавлялось. С высот глядели спокойные звезды, несколько старых дерев стояли мрачно и неподвижно среди толпы в угрюмом молчании.

Время текло, танцы продолжались. Цецилия, всегда скоро утомленная, в этот вечер не чувствовала усталости. В ней развивалось новое, неизъяснимое существование. Ей пробил один из тех благодатных часов жизни, где сердце до того самонадеянно, что никакое счастье не может его удивить. В эту минуту ей чудо показалось бы естественным и обыкновенным; она даже на него не обратила бы внимания. Если б теперь одна из тех сияющих звезд упала на землю перед ней, она бы ее просто оттолкнула ногой.

Провидение дарует иногда земному бытию такие мгновения!

Было около полуночи; праздник, как всегда бывает об эту пору, достиг своего самого блестящего момента. Везде был гул и движение; везде сквозь зелень мелькали разноцветные одежды, веющие шарфы, сверкающие браслеты на белых руках; везде слышались голоса; шутки, насмешки, любезности, злословие, пошлость иных, остроумие других, кокетство третьих, - все смешивалось и сливалось в один всеобщий говор. Своей мрачною бездной сияло странно ночное небо над этой суматохой; как-то дерзко звучали в темной беспредельности эти речи салонов, эти пустые слова; как-то грешно и святотатственно шумел светский, ложный, цивилизированный быт в Божьем свободном просторе.

После многих кадрилей сидели, отдыхая втроем на диванчике, в уютном, полускрытом углу садика, Ольга, Цецилия и еще одна молодая девушка. Дмитрий Ивачинский подошел и стал говорить с последней; она смеялась и отвечала ему очень весело. Внезапно раздалась мазурка. Ольга схватила за руку свою соседку, говорившую с Дмитрием, и побежала с ней. Цецилия также встала, сделала два шага, оглянулась и остановилась. Она на минуту была одна с Ивачинским.

- Дмитрий Андреевич, - сказала она вдруг, прелестно краснея,- у меня есть до вас просьба: не играйте в карты, как вчера у Ильичева. Вы это сделаете, не правда ли? вы более не будете играть?

- Не буду, - отвечал он, - если вы мне дадите этот цветок, который вырвали из своего букета и мнете в пальцах.

Мазурка загремела звучнее. Цецилия порхнула сквозь сад, но цветок упал из рук ее на дорожку.

Она на секунду остановилась на повороте: надо же было взглянуть, найден ли он? Он был в руке за ней следовавшего Дмитрия; она слегка протянула свою, с неискренним намерением взять его назад; но взор был добросовестнее руки. Никого не оставалось в садике, Дмитрий схватил ее протянутые пальцы и быстро поцеловал.

Две минуты спустя она с ним начинала мазурку и скользила в светлом кругу, обставленном стульями, среди толпы зрителей. Но кто из них мог видеть, как нежно была сжата эта трепетная, в первый раз поцелованная ручка?

Это была опять та же простая, старая и вечно новая повесть!

Дмитрий и в самом деле пленялся Цецилией. На него всегда удивительно действовал магнетизм чужого мнения. Видя ее в этот вечер такой блистательной и окруженной, он не мог не быть довольным ею и не быть еще гораздо довольнее собой. Он был один из тех не сильных существ, которые пьянеют от успеха. В этот миг он уже не рассчитывал: он видел себя поставленным Цецилиею выше всех других, выше даже князя Виктора, спесивого предмета его тайной зависти, и голова его закружилась. В нем заиграло буйство юности и неодолимый порыв, похожий на разгар боя, когда сражающийся слепо бросается вырвать знамя из вражьих рядов во что бы то ни стало. Это действительно походило на любовь. Может быть, тут и вмешивалось некоторое сердечное влечение; но это было только то мужское, безжалостное чувство, которое, по случаю какой-нибудь неловкости со стороны женщины, его внушающей, по причине какой-нибудь некрасивой прически или не модной шляпы, готово обратиться в злобную свирепость.

Но можно было побиться об заклад, что Цецилия не способна сделать малейшей неловкости и всегда будет отлично одета и причесана.

Мазурка наконец прекратилась; ужин ждал на разных столах и столиках, расположенных в саду. Цецилия и Дмитрий сели на самых противоположных сторонах: они теперь уже умышленно удалялись друг от друга; это были уже два заговорщика, скрывающие свое сообщество.

Праздник кончался, стали подавать кареты и коляски. По просьбе Валицкой Дмитрий отыскал ее экипаж и повел ее к нему. Идучи, он немного наклонился к ее уху и прошептал замысловатым голосом:

- Позвольте мне завтра утром быть у вас, Наталья Афанасьевна; я должен вас попросить о важной услуге.

- Я вас буду ждать с большим удовольствием, - отвечала она, - приезжайте в первом часу.

Лакей отворил дверцы кареты; Валицкая села в нее почти так же живо и весело, как ее дочь.

Короткая летняя ночь уже бледнела, когда общество совсем разъехалось. Можно было сказать, что все, или, по крайней мере, почти все остались удовлетворенными. Они насуетились, наплясались, нашумелись и назабавились до упада. С своей стороны Вера Владимировна легла спать очень довольная: ее праздник вполне удался, и князь Виктор часто смотрел на Цецилию и дважды объявил, что она необыкновенно хороша. Валицкая легла также очень довольная: нужен был только еще один толчок, чтобы отсторонить эту опасную Цецилию. Ольга легла еще довольнее: князь ей наговорил множество вздору в продолжение мазурки и заметил, что ее наряд ей удивительно к лицу. Дмитрий не мог быть недовольным: его самолюбие было еще в полном разгуле, и он, засыпая, внутренне торжествовал. Князь Виктор всегда ложился совершенно довольный собой и другими. Наконец, даже бедная Надежда Ивановна, которой ничего никогда не удавалось, которая ничего не устраивала и не ожидала, с которой никто не танцевал и не говорил, - без всякой причины уснула чрезвычайно довольная.

Но Цецилия легла с этой роскошной радостью, которая иногда наполняет мгновенно осьмнадцатилетние сердца и которая до того жива, что средь тишины и уединения от нее становится почти больно. Она ничего не могла думать, но грудь волновалась, и мечты играли. Ее сомкнутые глаза еще видели бал, пеструю толпу и освещенный сад. И засыпающее сознание непонятно омрачалось каким-то безотчетным чувством; она, счастливая, горестно вздохнула, не зная о чем. И успокоительно спускалась на нее томная дремота. Сквозь безмолвие носились будто бы еще отголоски оркестра - созвучья дальные, полупечальные, то утихали, то запевали снова, и в говоры сливались странные, - в слова таинственных бесед, во звуки чудные, желанные, в Его призыв, в Его привет:

Звезда далекая
Давно зажглась;
Давно жду срока я,
Проходит час.
Злым сном томимая
В чужбине той,
Проснись, любимая,
В стране родной;
Среди торжественных
Ночных святынь,
Тревог вещественных
Обман откинь!

Печальна уст его улыбка,
Его слова текут нежней:

О, сердца вечная ошибка,
Как рано ты сроднилась с ней!
Как скоро смелых убеждений
Проснулся глас в ее груди!
Как много тяжких откровений,
Как много горя впереди!
Как будет душу жизнь напрасно
Разуверять до поздних лет!
Увы! там в мире все неясно,
Там все слепой и лживый бред!
Ты думой темною, немою
Меня> там ищешь одного;
В меня ты веруешь душою,
Меня ты любишь, не его.
Но я, средь суеты превратной,
В житейском бытии твоем
Тоской останусь непонятной,
Несбыточным сердечным сном.
И, чуя луч за глубью мрака,
Вверяясь тайне неземной,
Пойдешь к призраку от призрака,
От грусти к грусти ты другой.
Во всем, что сердцу будет мило,
Во всем увидишь ту же ложь;
Ты бесконечность полюбила,
Неизмеримости ты ждешь.
Не жизнь, о жажда роковая,
Порывы утолит твои!
Тебе есть будущность другая,
Другие есть тебе струи.
Так пусть удел свершится строгой,
Надежд исчезнет светлый рай!
Свыкайся с трудною дорогой
И силу слабых узнавай.
Пойми, что Господа веленья
Вас, безоружных, обрекли
На безусловное терпенье,
На дело высшее земли.
Учись, жена, жены страданьям,
Знай, что, покорная, она
К своим мечтам, к своим желаньям
Искать дороги не должна;
Что ропщет сердце в ней напрасно,
Что долг ее неумолим,
Что вся душа ему подвластна,
Что скованы и мысли им.
К немым слезам, к борьбе безвестной
Все силы юные готовь,
И дай тебе отец небесный
Непобедимую любовь!

Глава 7

В следующее утро, еще прежде двенадцати часов, Наталья Афанасьевна сидела на своей террасе. На столике перед ней стояла чашка шоколада и лежал новейший из бесчисленных романов Александра Дюма; но чашка вкусного напитка оставалась полна, и книга увлекательного рассказчика не развернута. Валицкой было теперь не до шоколада и не до сказок: она сама готовила развязку пролога одного для нее очень интересного жизненного романа. Она облокачивалась задумчиво в своих мягких креслах, потом вынимала часы из-под кушака своего утреннего пеньюара и бросала на них мгновенный взгляд, потом иногда вставала, подходила к одной стороне террасы, откуда было видно широкое шоссе парка, и глядела лорнетом в пыльную даль. Возвращаясь неудовлетворенная к своим креслам в третий или четвертый раз, она стала нетерпеливо играть перламутровым ножиком, вложенным в книгу.

Послышались шаги; на террасе явилась Надежда Ивановна, очень красная и утомленная.

- Откуда вы? - спросила Наталья Афанасьевна.

- Мы с Ольгой гуляли и обошли почти половину парка; устали донельзя.

- Зачем вы ходите в жар? Где же Ольга?

- Она пошла с мисс Джеффрис в свою комнату. Мы, как шли назад, встретили молодых - Софью Chardet с мужем; они были в коляске.

- В самом деле?

- Да; на ней был чудеснейший бурнус.

- Послали вы узнать о здоровьи Катерины Васильевны?

- Послала; еще не пришли с ответом.

Валицкая опять поглядела на часы. Продолжая делать пустые вопросы вслух, она себе делала внутренне совсем другие, беспокойные вопросы:

Неужели он надумался и не приедет?.. Невозможно. Как нам будет сладить с Верой Владимировной! Она не согласится: партия-то не блистательная. Ужели я с этим не справлюсь! Надо что-нибудь придумать! Что же?

Гремя примчалась быстрая пролетка и остановилась. Это был Дмитрий.

В ту же самую минуту, будто вызванная этим стуком колес, блеснула Валицкой внезапная, вовсе неожиданная, смелая и великолепная мысль.

- Надежда Ивановна, - сказала она поспешно, - прикажите мне, пожалуйста, заложить карету; да оставьте меня одну с Ивачинским, мне надо с ним переговорить о деле. Скажите, чтобы никого не принимали. Да чтоб не входили сюда доложить, когда карета будет готова: я сама позвоню. Подите же.

Послушная Надежда Ивановна, исправляя свое почти ежедневное дежурство, вышла, а Дмитрий Ивачинский вошел.

Валицкая ему протянула дружески руку.

- Наталья Афанасьевна, - сказал он, - я являюсь к вам с величайшей просьбой.

- Я готова сделать все возможное,- прервала она одобрительно.

- Дело идет о счастьи моей жизни, - продолжал он, - я с вами объяснюсь прямо и без приготовлений: я люблю Цецилию Александровну; эта любовь давно владеет мною; вот уже более года, что я ее скрываю. Но дольше скрывать не могу.

Дмитрий всегда увлекался своими собственными словами. Можно было сказать, что не он ими управлял, а они им. Из этого выходило иногда нечто похожее на ложь.

- Я вашу тайну давно угадала, - отвечала Наталья Афанасьевна своим добрым голосом.

- Умоляю вас, - прибавил он, - помогите мне достигнуть этого счастья! возьмите на себя передать мою просьбу Вере Владимировне; склоните ее; будьте моим провидением.

- Вы уверены, что вас Цецилия любит? - спросила она.

- Я имею причины это полагать, - отвечал он с улыбкой, которая давала меру его ума.

- Мне самой это казалось; но видите, Дмитрий Андреевич, все это дело очень трудное. Будемте говорить откровенно друг с другом. Тут есть препятствие: князь Виктор...

- Князь Виктор!- проговорил Дмитрий с гордым пренебрежением, не будучи в силах отказаться от наслаждения в первый раз произнести это имя с такой интонацией.

- Да, князь Виктор, хотя я и совершенно убеждена, что он никогда не думал серьезно о Цецилии как о невесте для себя...

- Он, может быть, и думал о ней, - прервал снова Дмитрий с самонадеянной полушуткой, - но она-то о нем не думает.

Валицкая сделала ту известную мину, которая может значить все что угодно, и продолжала:

- Может быть; но он все-таки с ней любезничает, а мать надеется, что из этого выйдет свадьба. Огромное его состояние ее невольно прельщает. Я, с своей стороны, никогда не думала искать богатства при выборе мужа для Ольги, но Вера Владимировна на этот счет мнения другого. Я не знаю, могу ли я вам быть полезна в этом деле.

- Наталья Афанасьевна! будьте жалостливы! не откажите мне в вашей помощи! Вы одни можете все это устроить. Вы так коротки с Верой Владимировной, убедите ее согласиться на наше счастие! Это любовь взаимная; Цецилия будет несчастна с другим мужем, как я с другой женой. Вера Владимировна, верно, не захочет бедствия своей дочери, как и вы бы не захотели. Ужели вы бы не согласились с радостью в подобном случае, если бы дело шло об Ольге Алексеевне?

Дурак! - подумала Наталья Афанасьевна.

- Я не могу судить о других по себе, - сказала она умильно, - и не в праве требовать от них моих чувств и мнений. У меня другие понятия о счастье жизни, и я бы, разумеется, в подобных обстоятельствах не задумалась ни на минуту на месте Веры Владимировны. Но я боюсь, что она в этом отношении на меня не похожа. Однако я вам искренне желаю успеха. Но для этого надо поступить чрезвычайно осторожно. Видите, я, разумеется, очень дружна с Верой Владимировной; но я на нее почти никакого влияния не имею. Надо бынам, чтобы сделать ей ваше предложение, найти кого-нибудь, чье мнение могло бы на нее подействовать; кого-нибудь, кто бы ей внушал почтение. Дайте подумать... Да вот, чего лучше?.. только возьмется ли она?

- Кто же? - спросил Дмитрий.

- Именно княгиня Анна Сергевна, мать князя Виктора. Ее просьба будет иметь большой вес, и можно бы почти ручаться за успех. Только трудно будет ее уговорить: вы с ней мало знакомы.

- Но вы очень знакомы, Наталья Афанасьевна. Нельзя ли вам ее попросить?

- Да, может быть, она мне в этом не откажет. Она, впрочем, очень любит устраивать свадьбы. Попробуем! Я желаю вполне оправдать ваше доверие ко мне. Хотите, я вас повезу к ней теперь же и постараюсь ее упросить?

- Наталья Афанасьевна! я вам невыразимо благодарен. Какие вы добрые!

- Я всегда душевно рада оказать услугу моим друзьям, - сказала она, - особенно такую важную услугу. Дело идет о вашем счастии; я употреблю все старания.

Она позвонила; человек вошел.

- Карету через десять минут, - приказала Наталья Афанасьевна.

- Подождите меня здесь, - продолжала она, обращаясь к Ивачинскому, - я тотчас буду готова.

В самом деле, она через очень короткое время воротилась одетая и в шляпке, а карету подали так скоро, что можно было бы угадать, что она уже стояла заложенная. Валицкая и Дмитрий сели в нее и поехали к княгине Анне Сергеевне.

На дороге Наталья Афанасьевна, прислонясь в угол кареты, молчала или отвечала рассеянно на слова Ивачинского. Мысль, вследствие которой она уже теперь действовала, лежала еще в ней полутемная и неразвитая. Это был внезапный проблеск, одно из тех гениальных внушений, которые никогда не обманывают, как бы они неестественны и странны ни казались: веришь в успех, не видя еще возможности, не понимая еще исполнения. Теперь она обдумывала все, уясняла все подробности, приготовляла мысленно всю сцену и все более понимала, что дело пойдет на лад, что невероятное сбудется, что случай не изменит, что никакое обстоятельство, никакая песчинка не помешает удаче. Эта удача висела только на волоске, могла рушиться от одного слова; но Валицкая предчувствовала, что волосок не оборвется, что слово не скажется. Это было чутье интриганки, похожее на ясновиденье великого человека.

Они доехали, о них доложили, их приняли. Старуха княгиня была очень занята осмотром и выбором новых материй на платья. Но ради Валицкой она прекратила свои глубокомысленные толки и рассуждения с французской мамзелью, которая раскладывала перед ней свой заманчивый товар, и, отсылая ее, приказала прийти с ним вечером, чтобы можно было судить об эффекте материй при свечах. Потом она обратилась с приветом к Наталье Афанасьевне.

- Княгиня! - начала эта последняя. - Зная, до какой степени вы добры, я позволила себе привезти к вам молодого человека, счастию которого вы можете содействовать. Я была вперед уверена, что вы не откажетесь.

- Очень рада, - пробормотала княгиня, еще не понимая и не узнавая Ивачинского.

- Дмитрий Андреевич Ивачинский, - сказала Валицкая, его представляя. - Вы его встречали в свете.

- Очень рада, - повторила спесиво княгиня.

- Позвольте мне войти с вами в ваш кабинет,- продолжала Наталья Афанасьевна, - я вам причину нашего приезда объясню в пять минут. Я знаю, что вы всегда рады случаю сделать доброе дело. Побудьте здесь покамест, Дмитрий Андреевич.

Она пошла в кабинет с княгиней, которая, по правде, вовсе не была так падка к добрым делам и услугам, как уверяла Валицкая; но таким уверениям и убеждениям очень трудно противоречить; княгине же это было еще труднее.

Княгиня Анна Сергеевна, Бог весть по какому откровению, догадываясь как-то, что для того, чтобы быть женщиной совершенной, следует к богатству еще прибавить нечто другое; между тем, презирая глубоко умственные способности и таланты, которые ей всегда казались признаками плебейства, давно потеряв свое прежнее преимущество - красоту; понимая опять-таки, что в ее лета уже не великая добродетель быть добродетельной, - решилась под старость быть доброй; это неимоверно стоило ее эгоистической натуре; но она упорствовала и в самом деле прослыла наконец доброй до невозможности. Воспользовавшись этим, Валицкой было очень легко ее уговорить, хотя княгиня сначала и не слишком понимала, зачем ей брать такое участие в этом Ивачинском и ехать сватать его. Но Наталья Афанасьевна была мастерица в таких случаях: она, наедине с княгиней, ей все дело превосходно объяснила и растолковала.

- Видите, княгиня, эти бедные дети страстно любят друг друга; но Вера ладимировна ищет для дочери партию блистательную, а молодой человек не богат.

- Не всем быть богатым, - заметила очень справедливо княгиня.

- Совершенная правда! но все-таки Вере Владимировне не хочется отдать Цецилию за него. Но она вас до того почитает и уважает...

Лицо княгини говорило: еще бы не уважала!

- Ваше мнение, - продолжала объяснительница, - имеет такой вес, что она, верно, согласится, если вы только возьметесь ей поговорить на этот счет. Вы понимаете, что ей вам отказать будет неловко.

- Разумеется, - подтвердила княгиня.

- Итак, вы поедете и пожертвуете часом, чтобы устроить счастье двух сердец и спасти их от отчаяния. Я ни минуты не сомневалась в вашей готовности исполнить мою просьбу.

- Хорошо, - отвечала княгиня, - я поеду хоть сейчас: добродело не должно откладывать.

- Я вас угадала, - сказала Наталья Афанасьевна. - Но еще одно. Вы понимаете лучше кого бы то ни было, как в подобных случаях надо воспользоваться слабостями людей. (Валицкая, говоря это, была истинно неподражаема.) Вы знаете, как Вера Владимировна гордится своей материнской проницательностью; и в самом деле, она необыкновенно следит за всеми чувствами и поступками своей дочери; она бы чрезмерно обиделась, если б вы ей об этой взаимной любви заговорили, как о событии, ей не известном, и если б вы даже почли за нужное назвать имя молодого человека. Вы ей, разумеется, только намекнете о нем, чтобы не оскорбить ее главного самолюбия. Она вас поймет при первых словах и будет очень довольна вам показать, что поняла и что от нее ничего касательно Цецилии укрыться не может. Что же делать! Она такая добрая женщина, что ей можно простить это маленькое материнское тщеславие.

- Разумеется, - молвила княгиня, - и я постараюсь ее пощадить.

- Вы всегда так деликатны, - продолжала Валицкая, - и так умеете поступать со всеми! Вы знаете, что для того, чтобы склонить Веру Владимировну, ей советов давать не должно; она их не любит.

- Знаю, - отвечала княгиня, - я ей просто скажу, что я взяла на себя испросить ее согласия.

- Именно, - сказала Наталья Афанасьевна.

Они вместе вышли в салон, где ждал нетерпеливый Дмитрий. Княгиня приняла красноречивые излияния его благодарности и велела подать свою карету.

- Будьте покойны, - повторила она, сажаясь в нее. - Я все устрою и пришлю вам сказать.

- Я уверена, княгиня, - отвечала Наталья Афанасьевна, - что вы чрезвычайно ловко поступите и ничего не забудете, что бы могло довести до цели. У вас память сердца.

С этим княгиня отправилась, уже очень довольная своим великодушным самоотвержением, которое ее увлекло ехать в самый жар, почти через весь парк, для чужой пользы. А Наталья Афанасьевна села опять с Дмитрием в свой экипаж и не могла не выговорить несколько вдохновенно:

- Домой!

Вера Владимировна была готова отправиться по своей привычной визитной должности, когда ей доложили о приезде княгини Анны Сергеевны. Это было событие необыкновенное: княгиня по утрам редко выезжала и, пробывши накануне весь вечер у Веры Владимировны, очень ее удивила, являясь опять на другой день: тут можно было что-то вообразить. Вера Владимировна поспешила ей навстречу и усадила ее.

- Я к вам нынче приехала не с простым визитом, - начала княгиня, - я взяла на себя дело довольно деликатное: мне поручено сделать вам предложение...

Она остановилась, чтобы понюхать табаку. Вера Владимировна внутренне вздрогнула, как от галванического удара. Она еще не смела радоваться.

- Предложение насчет Цецилии, - продолжала княгиня медленно. - Вы, верно, понимаете, о ком идет речь.

Вера Владимировна не могла уже не обрадоваться.

- Вы, верно, вчера заметили, - прибавила княгиня и опять понюхала табаку.

- Я, - сказала Вера Владимировна, - я точно заметила.

Как ей было не признаться в этом? Она и действительно так зорко следила в течение вчерашнего вечера за всеми словами и шагами князя Виктора!

- Да, - примолвила еще княгиня, - и я также нечто видела. (Это доказало бы невероятную способность видеть, потому что княгиня почти весь вечер провела за карточным столом, в особенной комнате.) Конечно, - продолжала она, - вы уже отгадали и Цецилиину любовь!

Со стороны всякого другого Вера Владимировна чрезвычайно бы обиделась даже и предположением, что Цецилия тайно любит кого-то. Но это говорила сама мать князя Виктора; Вере Владимировне нельзя было ей тут противоречить; да и дело шло уже не о том, чтобы обижаться.

- Любящая мать всегда отгадывает все сердечные движения своей дочери, - возразила она с чувством, едва скрывая свое торжествующее блаженство.

- Я думаю, - молвила княгиня, - что вы ничего не имеете против этого.

Если б ее слова были выбраны самой Валицкой, они не могли б более соответствовать цели этой последней. Можно было пожалеть о смелой учредительнице этой сцены, что она ее не видела.

- Я никогда не хотела стеснять Цецилию, - отвечала нежная мать, - она была вольна в своем выборе. Ее воспитание ручалось мне за то, что этот выбор будет мной одобрен.

- Я так и полагала, - сказала княгиня, - и была уверена, что вы не будете противиться этой взаимной любви. Итак, вы соглашаетесь?

- Княгиня, - отвечала Вера Владимировна, уступая очень естественному искушению воспользоваться благоприятной минутой, которая ей позволяла быть безнаказанно женщиной великодушной и стоической, - я не думала о богатстве для Цецилии; я только желала ей найти мужа с душевными достоинствами и с теплым сердцем, человека благородного в истинном смысле этого слова. Мои желания исполнились; Бог услышал мою молитву!

- Итак, - повершила опять княгиня, - я могу ехать домой с удовлетворительным ответом? Вы соглашаетесь?

- Соглашаюсь с искренней радостью,- подтвердила Вера Владимировна, - я для моей дочери лучшего мужа желать не могла. Я знаю, что она будет счастлива.

- Конечно, - молвила княгиня, - вы совершенно правы. Счастье ведь не в деньгах.

Разве она сына хочет лишить наследства? - подумала испуганная Вера Владимировна.

- Любовь все переносит, - продолжала княгиня, прибегнув опять к своей золотой табакерке, - ваша Цецилия с радостью пожертвует пустым излишеством и некоторыми маловажными привычками. Вы так прекрасно умели развить ее рассудок; ее будет удовлетворять и умеренная доля.

Это что? это что? .. - думала бедная Вера Владимировна. - Господи! что это значит?.. Уж не затеяла ли и она сама идти опять замуж? имение-то ведь все ее...

Она взглянула на княгиню. Трудно было сделать такое предположение.

- Итак, - сказала княгиня, вставая, - я поеду домой утешить молодого человека, который ожидает ответа с нетерпением. Я за него очень рада; он меня давиче так умолял, что я не могла ему отказать взяться поговорить вам о его предложении, хотя мне это сперва и показалось не совсем кстати. Ну, слава Богу! дело с концом. А он, бедный, боялся отказа. Но я знала, что вы согласитесь, вы такая добрая мать. Да он, кажется, и человек очень порядочный; у него хорошие знакомства; он может вступить в какую-нибудь выгодную службу, найдет протекцию и выйдет в люди. Я скажу Виктору, чтобы он об нем похлопотал. Ну, так прощайте же.

Вера Владимировна уже ровно ничего не понимала. Так это и вовсе не князь Виктор? - спрашивала она себя внутренне с отчаянием. - Да кто же он такой?..

А нельзя было осведомиться об имени человека, за которого она согласилась отдать дочь.

Она, смущенная, искала возможности спасения и не находила; в ее голове все перепуталось. Ей мелькнуло, однако, будто бы средство, и она за него ухватилась с жадностью погибающего.

- Позвольте, княгиня, - вымолвила она, - не слишком ли мы в этом поторопились? Я должна поговорить серьезно с Цецилией.

- Вам ее любовь известна, - отвечала княгиня, - ее и спрашивать нечего.

- Разумеется... но все-таки... этот шаг так важен, что надо молодой девушке его совершенно обдумать; так легко ошибиться!

- Вы сейчас же говорили, что вы для Цецилии лучшего мужа желать не могли.

- Разумеется... я уверена... однако... позвольте мне ее спросить. ..

Несчастная Вера Владимировна совершенно терялась.

- Извольте, - сказала княгиня, - поговорите с ней, хотя мне это кажется и вовсе ненужным. Она, верно, будет готова идти за человека, которого любит. Прощайте же.

Вера Владимировна была спасена: с Цецилией она могла справиться, она могла проведать ее тайну, запретить ей думать об этом человеке без состояния, истребить эту глупую любовь и найти какой-нибудь предлог, какую-нибудь отговорку, чтоб отказать. Она, конечно, была предобрая мать, она всегда была готова исполнять прихоти и желания своей дочери; но тут уж дело шло о другом, тут уж было не до шутки.

Все это быстро смекая, она, несколько ободренная, провожала княгиню.

Гениальный план Валицкой не удался, дело было для нее проиграно, несмотря на ее твердую веру в успех. Чтоб эта вера ее не обманула, надо было теперь вступиться какому-нибудь вовсе постороннему, непредвиденному обстоятельству.

Обстоятельство явилось.

Иначе и быть не могло! Наполеон не погиб от адской машины, потому что женщине вздумалось надеть другую шаль.

Валицкая в эту минуту имела также свою звезду. Княгиня, сопровождаемая Верой Владимировной, шла к двери. Эта дверь отворилась, и Цецилия вошла в бурнусе и шляпке, готовая ехать с матерью.

- Да вот и она сама! - воскликнула княгиня. - Мы ее сейчас же спросим. Послушай, >mа chère enfant, Ивачинский просит твоей руки, мать твоя согласна; хочешь ли ты идти за него?

Цецилия вспыхнула, побледнела опять и сказала в радостном смущении:

- Если маменька согласна, я буду счастлива!

- Вот видите,- подхватила княгиня,- я была права. Бедные дети! Ну, теперь все хорошо; я ему сейчас пошлю сказать.

Вера Владимировна не могла говорить, не могла почти уж и понимать.

Дверь снова отворилась. Валицкая с Ольгой явилась как призванная в эту решительную минуту. Ее инстинкт руководствовал ею так же верно, как чутье ворона ему указывает путь к трупу.

Она, едва входя, была уже совершенно спокойна: она успела взглянуть и отгадать.

- Поздравьте Цецилию, - сказала ей княгиня, - она невеста Ивачинского.

Ольга бросилась на шею подруги; Валицкая с чувством пожала руку своей приятельницы.

- Вы счастливая мать! - сказала она ей.

Вера Владимировна заплакала.

Добрая княгиня послала свою карету за Дмитрием. Он приехал; все пошло обыкновенным порядком; все были очень тронуты, особенно Наталья Афанасьевна. Приехал домой и муж Веры Владимировны; Валицкая, его встречая, тотчас уведомила о случившемся, и что недоставало только, чтобы согласился и он. Он согласился и благословил дочь.

Вера Владимировна содрогнулась от внезапной досады на себя: она в своем смущении забыла про мужа! он мог бы быть орудием спасения, будто бы не захотеть выдать Цецилию за Ивачинского. Теперь было уже поздно хватиться.

Княгиня была осыпана благословениями и похвалами. Она объявила, что весьма довольна своим утром, и сама вызвалась быть посаженою матерью.

Дмитрий Ивачинский остался обедать и вступил во все права жениха. Вера Владимировна была, как все женщины хорошего общества, достаточно образована и усовершенствована, чтобы в нужном случае иметь вид, вовсе не соответствующий ее внутренним чувствам, и сумела и тут превосходно сохранить все приличия. Для Цецилии этот день прошел в радостном волнении; она едва могла верить в истину сбывшегося.

Итак, она была в самом деле невеста Дмитрия? Препятствия, которые ее пугали, исчезли, затруднения все сгладились; она осязала свою осуществленную мечту.

Вечер прошел неимоверно скоро. Было уже поздно, когда Вера Владимировна отослала Дмитрия домой.

Утомленная от радости, вошла Цецилия в свою комнату: стала раздеваться машинально, машинально легла, с думой единой, восхитительной. Благодатно окружала и живила ее атмосфера спокойного счастия. Всякая мысль ласкала, всякое чувство лелеяло...

Тихая ее улыбка встречала приближающийся сон... он уже носился над ней ..

А вдали было так много чудных видений, светлых блаженств...

И ветр чуть шепчет, тихо вея;
Сквозь мглу ветвей глядит луна;
И бесконечная аллея
Густого сумрака полна.

Кто, в глубине ее вставая,
Мелькает там чрез лунный сад?
Чернеет ближе тень немая,
Сияет ярче звездный взгляд.

Да, знаю я, идешь ты снова;
Опять мне в сердце смотришь ты;
Опять твое прогрянет слово,
Младые разобьет мечты.
Всегда ты, горестная сила,
Мне радость обращаешь в ложь:
Как пламя жгучее в кадило,
В меня ты мысли луч кладешь.
Оставь меня, о строгий гений!
Ты все печальней и мрачней;
Боюсь твоих я откровений,
Любви безжалостной твоей.
Пускай к вседневной, пошлой доле
Свою я душу приучу:
Я не хочу предвидеть боле,
Я боле ведать не хочу!
Зачем напрасно рвешь от мира
Немую узницу его
И без земного жить кумира
Земное учишь существо?
Ужель должны мы так тревожно,
Так тщетно путь пройти земли?
Лишь то любить, что невозможно,
В то верить только, что вдали?
Зачем же краткий день обмана
Оставить сердцу ты не мог?
Зачем вперед, зачем так рано
Мне твой губительный урок?

- Затем, чтоб ты туда глядела,
Где вечность роковая ждет;
Чтоб поняла иное дело,
Чем этот ряд пустых забот.
Затем, чтобы души светило
Не угасало в тьме земной;
Затем, чтобы не совершила
Ты святотатства над собой.
Вставай из жизненного праха!
Уйми смятение в груди!
В лицо ты истине без страха,
Душа бессмертная, гляди!
Пойми, что тщетны все желанья,
Что бытие - чреда утрат;
Что жертвы в нем без воздаянья,
Что в нем страданья - без наград.
И чувствуй, что в тебе есть что-то
Неизъяснимое теперь,
Что выше всякого расчета,
И всех блаженств, и всех потерь!

Глава 8

После достопамятного утра, которое так внезапно решило судьбу Цецилии, вокруг нее все изменилось и оживилось, как это обыкновенно бывает в доме, где невеста. Дни быстро проходили один за другим, до того наполненные, что становились совершенно пусты. Пылкий жених, как водится, умолял поспешить свадьбой; благоразумная мать откладывала ее, требуя времени, необходимого для приготовлений. Вера Владимировна, видя, что уже делать нечего, доказала, что она очень умная женщина, решась, назло своим неприятелям и приятелям, быть совершенно довольной этим браком и, употребляя его рамкой, в которую она стала, весьма выгодно, вставлять большую часть своих добродетелей: бескорыстие, великодушие, материнскую любовь и прочее, и прочее, по случаю чего она имела удовольствие говорить прекрасные фразы и принимать трогательные похвалы.

Дом был завоеван торговцами, приказчиками, драпировщиками, татарами, швеями, модистками. Везде находились образчики, свертки, картонки, пакеты. Поздравительным визитам не было конца; разъезды, обеды, вечера сменяли друг друга. Весь суетный, коловратный ход светской жизни ускорился до головокружительного движения. Эта живая тревога, этот веселый шум около невест напоминает невольно оглушительную музыку и барабанный бой, с которыми ведут солдат на смертную битву. Оставалось так мало времени для необходимых распоряжений, надо было заботиться о столь многоважных подробностях, рассматривать столько модных журналов, выбирать столько различных и всевозможных материй и штофов, толковать так часто с брилиантщиком и золотых дел мастером, примеривать столько платьев, пеньюаров, бурнусов, шалей, шляпок, чепцов и уборов, одним словом, так заняться сущностью дела, что не оставалось ни одной свободной минуты помыслить праздно о чем-нибудь другом.

Да и о чем и к чему было тут и мыслить, особенно для Цецилии? Желания ее исполнились, тайные сны сбылись; вокруг нее было светло и прекрасно, она достигла этих волшебных часов жизни, когда занавес чудесной близкой будущности ежеминутно чуть-чуть приподнимается, позволяя девственному взору мгновенно взглянуть, чуткому сердцу радостно содрогнуться. И все для нее было так ново, неожиданно, неслыханно; весь этот мир, в котором она вдруг очутилась, был до сих пор всегда так утаен от нее, так тщательно отсторонен и укрыт, что ее понятиям не могло предстать никакого сравнения с чем-нибудь похожим, и что она должна была счесть себя каким-то блаженным, великолепным исключением из общего порядка. Дмитрий притом не изменял всегдашнему обычаю женихов и так же невинно и добросердечно, как они все, вел эту неведущую, легковерную душу от обмана к обману, от заблуждения к заблуждению, одно другого утешительнее и прелестнее. Ложь осторожной матери он сменял ложью нежного любовника, сберегая неумолимую правду для изречений строгого мужа. Куда ни оглянись, везде встречались угождение и лесть, веселые лицы и приветливые слова. О чем же тут было размышлять и задумываться? Ровно ни о чем. Все представлялось в прекрасном виде; лучшего Цецилия и придумать не могла. Дмитрий был небогат, по светским понятиям почти беден, но даже и это самое обстоятельство умножало ее удовольствие. Вопреки всему слышанному и виданному, вопреки всем общим мнениям, всем материнским нравоучениям, она, Бог весть почему, безотчетно чувствовала в себе, что чем-то выше и лучше предпочитать бедность богатству, Ивачинского – князю Виктору. Она искренне радовалась своему выбору. Правда, она бедность понимала по-своему, как нечто грациозное, привлекательное, какой-то новый наряд, который ей будет очень к лицу; и она уже мысленно нетерпеливо устроивала тесный быт, на который пошло бы более денег, чем на пышный; она мечтала, как будет мило жить в бедности, носить платья самые простые, сшитые у Madam André, у которой фасон стоит вдвое дороже самой ткани; убрать себе отлично и изысканно маленькие комнаты, ездить в легкой, красивой карете, заложенной только парой прекрасных серых лошадей; даже иногда, в хорошую погоду, ходить с мужем пешком, в нарядном бурнусе или в бархатной шубе, подбитой горностаем. Других стеснений она не ведала и себе представить не могла. Она, конечно, иногда замечала некрасивое платье или старую, неуклюжую коляску иной дамы, про которую говорили с обидным сожалением, что она бедна; но ведь это было только недостаток вкуса и неуменье: как возможно не быть в состоянии сшить себе модного платья и иметь пристойный экипаж? какая бедность не позволяет даже этого? Ей случалось, в своих прогулках, видеть гнусные лачужки, встретить женщин в скудной, затасканной одежде, которые в мороз укрывались только старым платком, бледных мужчин в изодранных шинелях, изнуренных детей в отвратительно грязных рубашонках; но это были уже жители иного мира, существа иного разряда, с которыми она ничего не могла иметь общего. У ней был ежедневно перед глазами пример другого, может быть еще более жалкого существования, разительный пример бедности салонной - Надежда Ивановна; но это было опять-таки совсем другое: это была Надежда Ивановна; да она про нее и не помнила.

Итак, чего же ей оставалось более желать? Дмитрий был страстно влюблен в нее, Дмитрий был очень хорош собою, чрезвычайно соmme il faut и совершенно образован и умен. Он ей иначе казаться не мог: она, прожившая весь свой век в этой всеобщей атмосфере пошлости, не могла быть поражена пошлостью Ивачинского, точно так же, как бедный артельщик, не выходящий из грязной мастерской, не может замечать тяжкой духоты своего жилья. Да не легко и женщине с более обширными понятиями скоро разгадать посредственный ум среди условной образованности общества. Как и чем различить в аристократическом салоне пошлого человека от гениально умного? разве только тем, что первый тут обыкновенно кажется умнее. Наконец, вдобавок ко всему, Дмитрий был неимоверно добр и кроток донельзя, даже почти и слишком: отличительная черта всех мужей будущих, излишество, к счастью потом исчезающее.

Стало быть, опять-таки чего же Цецилия могла еще желать? как ей было не чувствовать себя блаженнейшим существом в мире? чего ей недоставало?

Может быть, одного: несколько истины среди всей этой прекрасной фантасмагории... Но что есть истина?..

Солнце спускалось за пестрые домики парка, нарядное население высыпало из них; большая часть этих загородных жителей, этих прелестных любительниц природы катилась по шумному шоссе в освещенный театр, привлекаемая новым французским водевилем. Вечер возобновлял обыкновенное, ежедневное движение; вчерашнее повторялось однообразно и неутомимо в Петровском парке, так же как и на небе, где напротив пылающего заката всходила белая луна и мерцал еще чуть видный Арктур.

В салоне Веры Владимировны шла очень живая и интересная беседа. Она с несколькими приятельницами, в числе которых Валицкая сохраняла первое место (так ловко и искусно она сумела скрыть свое гениальное сватовство), занималась главной заботой материнского сердца - близкой свадьбой Цецилии, просила дружеских советов насчет подвенечного платья и драгоценных камней, присланных брилиантщиком и разложенных на столе перед ней. Надлежало выбрать из них те, которые шли всего более к невесте.

- Я ей к венцу подарила лучшую часть своих алмазов, и их обделали с большим вкусом, - сказала она, - но не знаю теперь, на что решиться для другого наряда. Бирюзы ей вовсе не к лицу.

- Очень хороши эти аметисты, и работа отличная,- заметила одна дама, - но аметисты, как бы хороши ни были, никогда не производят эффекта.

- Возьмите опалы, - предложила другая, - это, по-моему, лучший камень.

- Нет,- возразила Валицкая,- если надевать опалы, то они должны быть уже необыкновенно прекрасны и цены царской; я бы взяла изумруды, они чудесно идут к черным волосам и бледности вроде Цецилииной.

- Я сама бы их предпочла, они точно очень выгодны для нее,- подтвердила Вера Владимировна, - но если так, то я уже возьму парюру, которую приносили вчера; она несравненно лучше этой. Эти камни довольно посредственны; они бы много потеряли в сравнении с изумрудами Софьи Chardet, а я этого не хочу. Вы их видели? - прибавила она, обращаясь к одной из присутствующих.

- Да, - отвечала та, - молодая была в них, два дня тому назад, на вечере своей тетки; они удивительно хороши, особенно браслеты и пуговицы, и этот наряд шел превосходно к ее палевому платью.

- Она прекрасно одевается, - молвила другая дама.

- Особенно с тех пор, как вышла за денежный мешок,> - прибавила третья, улыбаясь.

Вера Владимировна также улыбнулась.

- Я не постигаю, - сказала она потом очень серьезно, - как можно из денег жертвовать своей дочерью таким образом; по-моему, обязанность матери заключается не в том, чтобы добыть себе богатого зятя. Я ее понимаю иначе и выше. На всякую мать возложена святая ответственность, и она виновата, если не предпочла счастье своей дочери всем другим расчетам и выгодам.

- Вы не довольствуетесь тем, чтобы прекрасно определять долг матери, - отвечала ей тронутая Наталья Афанасьевна, - вы этот долг еще прекраснее исполняете, что встречается гораздо реже.

- Я могу по крайней мере дать себе свидетельство, - продолжала Вера Владимировна добросовестно и скромно, - что мои слова и поступки согласны между собой. Я свои убеждения всегда искренне высказывала и всегда действовала соразмерно с ними.

Во время этих рассуждении Цецилия сидела поодаль с Дмитрием и слушала только его тихие слова, сказанные ей почти на ухо, в виде тайны, хотя тайны тут и вовсе не было. Общие места, которые он ей таким образом поверял, могли быть провозглашены где угодно и поведаны всему миру; но ей все эти пустые речи казались, разумеется, преинтересными. Да ведь дело было и не в речах: тут действовал магнетизм взгляда, улыбки, голоса; тут значение таилось в тысяче незаметных обстоятельств. Этот влюбленный шепот, эта замысловатая беседа была, конечно, благоразумна и прилична в высшей степени; но как бы молодая чета ни соблюдала требований хорошего общества, как бы Дмитрий ни был благопристоен, как бы Цецилия ни была превосходно воспитана, все-таки они не могли проявляться совершенными куклами; и между ними укрывались от взора Веры Владимировны беспрестанные прегрешения против строгих законов света. И все это делалось так тайно, что походило на грешный поступок и было тем сладостнее. И какая девственная душа не поняла прелести этих легких преступлений? какая женщина, исповедываясь сама себе, не созналась, что коснуться этих сердечных смущающих радостей украдкой, вскользь, со страхом и трепетом во сто раз упоительнее, чем их вкушать явно и спокойно? и что мы, дети Евы, все больше или меньше мнения той италианской графини, которая, кушая прекрасное мороженое в палящий день, воскликнула чистосердечно: Ах! как жаль, что это не грех!

Цецилия встала с своего места и вышла на балкон; Дмитрий вскоре последовал за ней, и они оба очутились почти одни; их отделяли от салона и укрывали два густые померанцевые дерева, которых бесчисленные цветы благоухали ароматнее к ночи. Сумерки уже сгущались, далекие звезды светлели одна за другой. Других свидетелей тут не было, и Дмитрий понял, что под Божьим небом, в виду звезд, не стыдно предаться сердечному движению: он быстро обхватил свою прекрасную невесту и прижал смелые уста к ее бледной щеке... Она вздрогнула, вырвалась... и потом остановилась недвижная, прислоняясь к стеклянной двери; в ней что-то пробудилось и засияло ярче тех ночных светил. Сквозь все умственные пелены, сквозь все незнания, сквозь всю ложь ее жизни сверкнул отблеск небесной истины, чувство искреннее, откровение душевное... протекла минута, может быть единственная в ее земном бытии... и она тихо вошла опять в комнату и села задумчиво.

Разговор вокруг стола продолжался. Цецилия слушала эти толки, не вникая в их смысл, и отвечала как следовало на непонятные вопросы с той странной способностью, которою мы иногда владеем или которая, точнее сказать, владеет нами в часы сердечного сомнамбулизма. Наконец все посетительницы разъехались; уехал и Дмитрий, и Вера Владимировна осталась одна с дочерью. Она воспользовалась остальным вечером, чтобы с Цецилией рассмотреть и выбрать прекрасные кружева и дать ей кстати множество нравственных наставлений и полезных советов; потом перекрестила ее и послала ложиться спать. Цецилия ждала с нетерпением этой возможности быть одной; она поспешила раздеться и отправить горничную.

Наедине с самой собою она облокотилась на мягкие подушки и предалась своим блаженным мечтаниям. Ее душой овладело упоительно надменное спокойствие; несчастие было для нее бессмысленный звук; она царила над судьбой; она стояла перед жизнию, как заимодавец перед должником, с правом взять свою собственность; она дерзновенно и неустрашимо верила и в незнакомую будущность, и в сердце свое, и в сердце чужое. Странное, вечно новое, вечно неизъяснимое проявление! Где причина так радостно стремиться к неизвестному? так слепо доверять? где залог? где обеспеченье? И оно право, это неестественное, это безумное, это всегда обманутое убеждение. Тут то же величавое сумасшествие Дон-Кихота, который конвойной страже велит освободить каторжников и предоставить их небесному правосудию. Он прав, восторженный безумец, когда он доверчиво снимает оковы с преступника, и только разврат других делает его виновным и смешным.

Высокие души сохраняют всегда это верование в человечество; но все его почувствовали в себе хоть на несколько мгновений.

И нам, детям, рассказывают прекрасную черту Александра Македонского. Дайте срок, мы все, хоть раз в своей жизни, станем с ним наравне; мы все, как он, выпьем кубок, когда б и весь мир нас уверял, что он отравлен.

И она продолжала сладостно бредить, молодая счастливица. Уже мысли подернулись туманом, и мечты блуждали, перепутанные дремотой; но блаженство в душе сияло сквозь полусон. Ее голова наклонялась медленно и коснулась подушки... длинные ресницы опустились... и сладко засыпающая вдруг содрогнулась, как в нежданном испуге; взор ее блеснул и снова погас. И луна шла высоко и глядела в окно... и внезапным взрывом, издалека, чрез простор полет промчался бурный, и вершины сонные дерев в темноте мгновенно зашумели, и опять умолкли, чуть дыша...

Стихло все; фонтана только слезы
Падают незримо в тьме аллей;
Спят листы, не трогаются лозы,
Тишина недвижней и немей.

Что же вдруг, как бы с покоем споря,
Слышится в безмолвии ночном?
Бьется ли глухая бездна моря?
Ропщет ли вдали грозящий гром?

Чей то зов безвестный и могучий?
Ей с высот в глаза глядит луна,
Мирен дол, и небеса без тучи.
Что ж душа боязнию полна?

Там он ждет, где тению немою
Недвижим чернеет кипарис:
Легкою сошлись они стопою,
За руку, безмолвные, взялись.

Темные проснулись в ней понятья,
Грудь ее наполнил вещий глас;
И она, склонясь в его объятья,
Током слез внезапно залилась.

Чья ж над ней живительная сила
Протекла среди ночных чудес?
Чья же мысль над ней заговорила,
Уносясь в бездонности небес?

Не его ль? .. не в чувстве ли взаимном
Потряслось в ней сердце, как струна?
Не с его ль поют созвучным гимном
И фонтан, и звезды, и она?

Пора пришла!.. душа готова!..
Заветный звук, вложись в уста!..
Втеснись в таинственное слово,
Всего высокого мечта!

Любовь! непонятое чудо!
Как сходишь в бренные сердца
Ты, гостья светлая, оттуда,
Где нет начала ни конца?

Любовь! вступая в мир телесный,
Рабой ты отдана судьбе;
Защиты нет тебе небесной,
Нет свыше помощи тебе!

Не сокрушишь толпы устава,
Не победишь ее страстей;
И будешь ты всегда неправа,
Всегда безвластна перед ней.

Блаженный сон людского края,
Несешься ты в житейской мгле,
Знакомая, но все чужая,
Все недоступная земле.

Вотще тебя, святая треба,
Стремится сердце воплощать:
О херувим, слетевший с неба,
Уходишь в небо ты опять!

Но божества душа коснулась,
Но тайны в ней нашли язык,
Но бесконечность распахнулась,
И взгляд в нездешнее проник.

Пошли ж на миг, о дух вселенной,
Блестящий в светлых тех мирах,
Неизмеримость в образ тленный,
Небесный луч в житейский прах!

На миг трепещущие души
В священных силах закали;
Да видит взор, да слышат уши,
И смолкнут ропоты земли!

Глава 9

Успев наконец устроить как следовало все необходимое для брака Цецилии, Вера Владимировна назначила день свадьбы, по причине которой она оставила Парк и возвратилась с дочерью в свой дом на Тверском бульваре. Между тем Дмитрий Ивачинский съездил в деревню к больному отцу, чтобы получить его благословение и, сколько возможно, приготовить там свое скромное жилье для приезда Цецилии, пожелавшей провести с ним, в его сельском уединении, эти первые дни супружества, в которые влюбленные новобрачные не могут насытиться созерцанием друг друга и впадают в счастливое заблуждение, воображая, что весь остальной мир создан совершенно без нужды и пользы

Отсутствие Дмитрия продлилось неделю, и в течение этой недели он отправил к Цецилии семь длинных писем, из коих Вера Владимировна, через руки которой они проходили, конфисковала два, по своему строгому, самовластному цензурному уставу нашедши в них какой-то неприличный запах жорж-зандизма, долженствующий остаться чуждым ее дочери до самой свадьбы. Может быть, она была права, но последствием ее осторожности были для Цецилии две бессонные ночи, в которые она себе до утра ломала голову насчет возможного содержания этих заветных двух писем, неутомимо придумывая бесчисленные разрешения интересной загадки.

Наконец после этого семидневного, бесконечного отсутствия Дмитрий воротился, влюбленнее чем когда-нибудь. Он принадлежал к числу тех людей, которые во всех своих чувствах и действиях будто сходят с горы по крутой наклонности. Они уже не в силах остановиться на минуту и с каждым шагом увлекаются более и более. Так же, как они все, Дмитрий принимал этот недостаток силы за пылкость характера и неодолимую буйность страстей. Свидание было трогательно, сама Вера Владимировна расчувствовалась при этом случае и убедилась в будущем счастьи своей Цецилии, о котором все знакомые и даже незнакомые говорили с большим участием.

Жданный срок приближался и наступил. Накануне дня, который должен был так благополучно изменить всю ее жизнь, невеста сидела у окна своей комнаты и глядела в тихом раздумьи на длинный бульвар. Начиналась вторая половина августа, месяца у нас почти всегда уже осеннего. День был пасмурный, сизые, холодные тучи тянулись лениво по небу. Москва еще сохраняла свой летний, пустынный вид; редко проносился экипаж по степенной улице; на безлюдном бульваре являлся только иногда какой-нибудь плебейский поспешный прохожий в синем кафтане или сером армяке. Пыльные липы стояли неподвижны, с каким-то усталым, скучливым выражением; сырой воздух веял дождем.

О чем думала Цецилия так долго, с таким рассеянным взором? что было причиной такого почти унылого мечтанья? Она сама не могла бы этого сказать. Мы невластны над своими непонятными чувствами, и не от внешних событий зависят наши впечатления. Кому не делалось иногда тяжело и грустно на сердце среди блистательного праздника, общего шумного веселия и своей собственной радости? Она, может быть, испытывала в эту минуту, как странно иногда стесняет грудь человека наступающее исполнение его страстных желаний, как будто б он, хотя на одно мгновение, понимает всю их слепоту и ничтожность.

Своенравную эту думу прервала вошедшая горничная Аннушка.

- Маменька приказали вам доложить, чтобы вы пожаловали кушать; они уже изволили сесть за стол.

- Как, - сказала Цецилия, - разве уж так поздно?

- Пробило пять часов-с.

Цецилия поспешила в столовую, где ее ждала мать.

Дмитрия в этот день не было.

Вера Владимировна захотела, чтобы Цецилия провела этот вечер наедине с своими подругами. Это было нечто вроде девичника.

Вера Владимировна была известна по своему патриотизму и любви ко всем русским обычаям, хотя она, когда ей случалось их исполнять, давала им физиономию довольно французскую.

Часу в девятом съехались к Цецилии ее молодые приятельницы. Прежде всех приехала Ольга, необыкновенно веселая. Князь Виктор был все эти дни с нею чрезвычайно любезен, что она и поспешила рассказать тотчас Цецилии наедине.

- Представь, душенька, я вчера находилась в ужасном положении. Ты знаешь, что у нас была учреждена большая кавалькада в Покровское. Прекрасный путешественник, которого ты у нас видела, лорд Гранвиль, участвовал в ней и предложил мне пари, что он меня перегонит. Я согласилась, надеясь на свою лошадь. Вот утром приходят мне вдруг сказать, что она хромает. Это было в присутствии князя Виктора, который заехал узнать о маменькином здоровье. Я была в отчаянии, что должна отказаться от кавалькады, а особенно от пари с лордом. Между тем князь Виктор уехал, и вообрази, через час потом он мне присылает своего грума с Гульнарой, лучшей из его лошадей, и велит мне сказать, что он искренне желает, чтобы я с ней выиграла свой пари. Я и в самом деле выиграла! Каково?

Цецилия приняла сердечное участие в Ольгиной радости.

- Я всегда думала, - сказала она, - что ты будешь женой князя Виктора. Дай тебе Бог счастия!

Ольга бросилась ей на шею. Вошли другие посетительницы, и началась обыкновенная беседа молодых девушек: веселая болтовня, легкие насмешки над отсутствующими приятельницами, невинные тайны, прошептанные на ухо, иногда, невзначай, колкое словечко - и все это удивительно грациозно.

Цецилия, разумеется, была царицей пленительного круга; ей подруги платили ту невольную дань, на которую имеет право торжественная избранница любви, что понимают все эти догадливые, непосвященные Ундины. Она сама дышала сладкой гордостью, какую чувствует в себе каждая невеста, даже бедная нареченная ремесленника. Ее утренние, неясные думы совершенно исчезли в ней. Она опять доверяла радостно своей судьбе. Молодые гостьи занялись подарками, сделанными ей женихом, матерью и родными, рассматривали, расспрашивали, хвалили, оценяли, завидовали,- и часы проходили живо и весело.

Они проходили еще веселее в то же самое время в зале одного дома у Арбатских ворот, где жил Дмитрий Ивачинский. Он в этот вечер, буйно беседуя с десятком друзей, прощался со своим холостым бытом. Шампанское текло, сигарки дымились вокруг стола, где недавно кончился обед и на скатерти которого теснились бутылки, сверкали бокалы и темнели широкие пятна пролитого бургондского и лафита. Молодые повесы приходили в восторженное состояние. Раздавался крик, спор, бойкий смех, резкие шутки и вся примесь грубой мужской утехи. Ильичев рассказывал непристойные анекдоты, слушатели хохотали во все горло; громче всех хохотал Дмитрий, который пересаливал и веселье, так же как чувствительность и печаль. Он всегда боялся не оправдать перед самим собой собственного почтения к своей необузданной силе.

Между тем Цецилия в кругу своих приятельниц говорила им о неимоверной кротости и застенчивой любви своего будущего мужа и вычисляла все его добродетели.

Было уже довольно поздно. Молодые девушки вышли на балкон; звездное небо сверкало; темные тучи утра сошли с него и легли черным поясом вдоль горизонта. Цецилия прислонилась к решетке и вспомнила, как стояла с теми же посетительницами, на том же балконе в одну майскую ночь, три месяца тому назад; и она с душевным наслаждением подумала про себя, как много сбылось для нее, как счастливо изменилась ее судьба в эти три месяца.

Когда все веселые гостьи уехали, когда Цецилия пожелала матери доброй ночи и вошла в свою спальню, она была исполнена радостным волнением; она в течение всего вечера так много говорила с подругами про Дмитрия, так припомнила и расхвалила все его достоинства и прекрасные качества, так похвастала его любовью и своим счастьем, что, упившись сладким хмелем этого разговора, находилась еще под приятным влиянием своих собственных слов. Она позвонила горничную, освободила свои длинные косы, растянула сжимающий кушак, сбросила платье и тесный корсет, стряхнула легким движением стройный башмак и, вложив босые ножки в мягкие турецкие туфли, надев свободный пеньюар, отпустила Аннушку и села на диван. Дверь затворилась за горничной, молодую невесту окружило молчание и мирные сумерки. Одна лампочка иконы освещала уютную спальню, слабо и таинственно сияя с высоты киоты. Томный луч падал на склоненную голову с раскинутыми черными волосами, на чистое чело, на сладостную полуулыбку нежной мечтательницы. Юная душа рассказывала себе в тишине ночной какую-то безмолвную чудесную повесть. Звезды мерцали сквозь длинные кисейные занавесы окон тихой комнаты.

В зале Дмитрия шум возрастал. Шампанское сменялось ромом, жженка пылала синим огнем среди стола, оргия дошла до полного разгула. Две-три слабые натуры уже лежали на диванах, но остальные герои кричали и хохотали тем громогласнее, хотя и несколько бессмысленно.

- Ивачинский! - возопил Ильичев, - ты, знать, в самом деле прощаешься с радостями жизни, что пьешь так отчаянно?

- Я теперь вижу, что ты пьян, - отвечал Дмитрий, - потому что начинаешь говорить нелепости.

- Господа, - продолжал громким голосом Ильичев, поднимая свой полный стакан, - я пью за здоровье Ивачинского и предлагаю пари, что он с завтрашнего дня сделается самым нравственным человеком и добродетельным семьянином: будет прогуливаться по бульвару с женой под ручку, пить только невинный чай, а потом с детьми и кипяченое молочко.

Гул хохота поднялся снова.

- Слышишь, Ивачинский? - закричало несколько голосов.

- Слышу.

- Что ж ты не отвечаешь?

- Что мне отвечать на такой вздор!

- Видишь, Ивачинский, - сказал Ильичев, - какая у тебя прекрасная репутация: они все со мной согласны, и никто не хочет держать моего пари.

Изо всех душевных впечатлений стыд есть чувство самое условное и способное к ложному применению. Дмитрию сделалось стыдно, что эти гуляки предполагали в нем возможность остепениться. Ему, может быть, в обществе наглого вора сделалось бы стыдно, что он не крал.

- Я держу пари, - закричал он, - и с нынешнего дня через неделю зову вас всех на богатырскую попойку у цыган.

- Браво! - зашумели гости, - дело!

- Разумеется, - прибавил один, - кому бы пришла охота жениться, если б блаженное состояние супружества заставляло отказываться от вина и веселья.

- Хвастает, - сказал Ильичев, - где ему! неравно жена узнает!

Дмитрий взмахнул рукой с невыразимо героическим презрением и сразу выпил до дна свой стакан жженки.

Цецилия в своей тихой спальне все еще сидела в глубокой задумчивости, но мало-помалу ее мечтания безотчетно изменялись. Она взглянула кругом на эту скромную, целомудренную комнату, которую должна была завтра покинуть навсегда, и темно поняла многое в эту минуту. Все ее детское, ясное, ею так гордо презренное спокойствие мелькнуло вдруг перед ней, как бесценный, потерянный клад. У нее лежал камень на груди. Она старалась утешиться, исчисляя себе сызнова все достоинства Дмитрия, все поруки ее будущего счастия; но теперь они как-то не приходили ей на ум. Больнее и больнее стесняла душу бессмысленная боязнь, загадочное горе. Нервы ее напрягались тягостно. В ней не было силы сбросить с сердца подавляющую думу; она сидела с поникшей головой, вся немея под бременем неизъяснимого чувства. Внезапно дрожь пробежала по ней, и она осталась неподвижною, как в магнетическом сне. Наклонившись немного вперед, со взором, странно вперяющимся в сумерки, с невыразимой грустью на лице, Цецилия, сквозь стены и пространство, словно достигала до того буйного пира, словно видела острый пламень жженки и слышала резкий хохот знакомого голоса.

Наконец она, слабая, встала, подошла к углу, где икона сверкала золотым своим окладом, и с тяжелым вздохом упала на колени пред священным ликом, который глядел так спокойно на все бури сердечные, на все горе земное.

Долго она лежала перед образом, стараясь напрасно овладеть своими мыслями, в горьком забытьи, не молясь - если скорбь и смирение не молитва; потом, несколько облегченная, поднялась, подошла к своей кровати и в последний раз легла на эту мирную постель девы, где столько ночей так сладко мечтала, так тихо спала. Бледное ее чело упало на подушки; она несколько времени пролежала, как мраморная статуя гробницы.

Нарядные часы на маленькой колонне между окон пробили в ночном безмолвии один звонкий удар. Цецилия медленно приподнялась и взглянула. Ей помнилось что-то и не могло ясно припомниться; какое-то слово, которого она не находила, какое-то имя, которое ей не давалось... И она чувствовала и знала наверное, что все теперешнее уже когда-то с ней было, что эта минута повторялась в ее бытии, что она ее уже раз прожила... Боже мой!- шепнула она почти вслух, - кто же умер?.. как это?..

Она боролась со сном.

Но ей постепенно наполняло всю душу робкое сладостно-грустное ожиданье, желание невнятное, будто другая, непостижимая любовь. Из-под опущенных темных ресниц скользили медленно тихие, светлые слезы. Она засыпала как обиженный, полуугомоненный ребенок... И вот ей вспомнилось... кругом все глухо... не пора ли?.. она одна... чему же быть? ..

Над ней сияют звезды грозно,
Бездонна ночь, чуть виден дол;
Она одна... быть может, поздно,
Быть может, встречи час прошел.

Полночная вспорхнула птица...
Молчит, как гроб, объем земли;
Порой сердитая зарница
Сверкает в сумрачной дали.

И с нею вдруг стоит он рядом,
Поникнув пасмурным челом,
Недвижный, с безнадежным взглядом,
В раздумьи тяжком и немом.

Ты вновь пришел!.. и не во сне мы?..
Зачем так розен был наш путь?..
Зачем уста твои так немы?..
Зачем мне страх ложится в грудь?..

И он склонился, грустно-бледный,
И он печали дал слова:
Простимся ж ныне, друг мой бедный:
Да вступит жизнь в свои права!
Иди назад к земному краю,
Иди к земному ты венцу,-
Тебя я миру уступаю,
С молитвой трепетной к Творцу.
Горе всем дал Он равно нам,
Всем дал меру грустных дней;
Покори Его законам
Ропот гордости твоей.
Жить учись в тревоге внешней,
Юных грез забыв Эдем,
Тайной думы безутешной
Не делясь уже ни с кем.
Не вотще рвались так жадно
Бредни сердца к бытию:
Жизнь исполнит беспощадно
Просьбу страстную твою.
И волшебного тумана
Разнесется светлый пар;
Слишком поздно, слишком рано
Ты познаешь жданный дар.
И свершит судьба в избытке
Над тобою казнь свою:
Но не лечь в жестокой пытке,
Но не пасть тебе в бою.
Ты найдешь среди борений
Беспризрачных, тяжких лет
Много чистых увлечений,
Много радостных побед.
Ты снесешь друзей обиды,
Злую ложь сердечных снов,-
И таинственной Изиды
Приподымешь ты покров.
Бытие поймешь земное
Созревающей душой:
Купишь благо дорогое
Дорогою ты ценой.
Усмиришь в груди вражду ты,
Пред бедой не склонишь вежд,
Не смутят тебя минуты
Ни обманов, ни надежд.
Все, что ныне без сознанья,
Чуждо всем, в тебе цветет,-
Жизни жгучие страданья
Обратят в богатый плод.
Так иди ж по приговору,
Только верою сильна,
Не надеясь на опору,
Беззащитна и одна.
Не тревожь преступно неба,
Заглуши свои мечты
И насущного лишь хлеба
Смей просить у Бога ты
.

Глава 10

На другой день, в осьмом часу вечера, блистал в темнеющих сумерках великолепно освещенный и убранный дом Веры Владимировны. Народ толпился на Тверском бульваре напротив сияющих окон и, как обыкновенно, любовался добродушно надменной пышностью и недоступным счастьем богачей. В роскошном кабинете, перед огромным зеркалом, озаренным ярким светом канделябров, Цецилия, окруженная своими молодыми подругами, надевала то прекрасное, торжественное платье, о котором мечтали все эти милые головки, которого призрак так пленительно и упорно восстает в девственных грезах и в которое облачиться еще не отчаивалась даже и бедная Надежда Ивановна, суетившаяся около невесты.

И невеста была невыразимо прелестна в этой брачной одежде, с этим чудесным вуалем, прозрачно спадающим на ее юные плечи, с этими белыми померанцевыми цветами, дрожащими ярко в черноте ее кудрей, с этими искрометными алмазами, с этим бледным лицом, с этими задумчивыми глазами.

Цецилия находилась в нервном расстройстве, естественном в подобную минуту, и не могла понять своих внутренних, таинственных движений. Ей порою сдавалось, что она во сне, что ее не в самом деле везут в церковь венчаться, и спрашивала себя: как же это все сделалось так скоро? как же это она идет замуж за Дмитрия?

Наряд был окончен. Ей подали еще один богатый браслет, подаренный женихом; она протянула руку, чтоб ей его надели, и, смотря рассеянным взором, как Ольга смыкала замок, прошептала в глубокой думе:

Так иди ж по приговору,
Беззащитна и одна...

- Что ты говоришь? - спросила Ольга, взглядывая на нее с удивлением.

- Не знаю,- отвечала Цецилия,- это какая-то песня, которая у меня вертится на уме. Не могу припомнить, где я ее слышала.

- Какой вздор!- сказала Ольга.- Ступай, ты готова; надевай перчатки, уже пора.

Через час потом близ Арбатских ворот, у богатого прихода Николы Явленного, уставились длинным рядом нарядные экипажи; церковь сияла огнями; в ней теснилось аристократическое общество, а в дверях плебейская толпа зевала на свадьбу и толкалась ревностно, стараясь увидать издали прекрасную чету.

Бледная Цецилия стояла с тихо наклоненной головою под тяжелым венцом, которого бремя, может быть символическое, она будто чувствовала на молодом челе. Ее члены слегка дрожали, и два-три раза взор ее взлетал трепетно вдоль иконостаса до верху купола, где сквозь высокое окно чернело ненастное небо.

Между зрителями близ дверей шли полушепотом обыкновенные толки и замечания, вопросы и отвечы.

- Что же она такая суриозная? разве нехотя идет?

- Нет, по любви.

- Каковы бриллианты!

- А что он-то, богат?

- Говорят, беден.

- Зато хорош собой.

- Помилуй, - сказал Ильичеву один приятель, стоящий с ним в углу церкви, - как это она прославилась красавицей? совсем не хороша; бледна как мертвая.

- Она больна нервами, - отвечал Ильичев.

- Тьфу! - продолжал тот, - эти нервные жены наказание Божие! Он с ней не рад будет жизни.

- Вылечит, - сказал хладнокровно Ильичев.

Торжественный обряд кончился; родные, друзья и знакомые обступили молодых с поздравлениями, провожая их к паперти. У выхода князь Виктор подошел к Валицкой со своим чопорным, едва заметным поклоном.

- Нет ли у вас препоручений в Париж? - сказал он ей небрежно. - Я завтра отправляюсь туда.

- Как?.. - спросила испуганная Наталья Афанасьевна, - вы едете?.. я надеюсь, ненадолго?

- Не знаю! - отвечал князь. - Вероятно, надолго.

Наталья Афанасьевна нашла силу почти улыбнуться и проговорить несколько слов, в которых заключалось, не совсем ясно, желание счастливого пути. Князь опять слегка поклонился и исчез со всеми ее прекрасными надеждами.

Из чего же она, бедная, так усердно старалась и так искусно сосватала Цецилию с Ивачинским? Все ее уменье было напрасно; весь ее труд пропадал даром...

Она закусила губы и пошла вслед за другими.

Вера Владимировна на паперти утирала глаза, полные радостных слез.

Подавали экипажи, раздавался грохот колес, топот коней, визг форейторов, крики кучеров и лакеев - вся громкая тревога разъезда. Народ расходился, в церкви гасили огни.

Скоро потом она стояла на опустелой, широкой улице темная и немая. Над нею проходили медленно тяжелые, грозящие тучи и неслися неведомо куда.

___________

Взяла свое взлелеянная дума,
Нашла язык, в мир внешний перешла;
Давно жила среди людского шума
Она во мне, свободна и светла.

И долго я в душе ее умела
Безмолвною сберечь себе одной,
И на свое гляжу теперь я дело
С невольною и странною тоской.

И мне потом на ум приходит снова,
Что жизнь встречать иначе мне пора,
Что грезы - ложь, что бесполезно слово;
Что звук и стих - ничтожная игра.

Последняя, быть может, песня эта:
Скорей годов уносятся мечты!
Признать и мне ль власть суетную света?
Забыть и мне ль служенье красоты?

Мне глубь души согревшая впервые,
Простишься ль ты, поэзия, со мной?
Покину ль вас, о веры молодые?
Найду ли я бессмысленный покой?

Познав земли восторги и печали,
Свои прожив тревожные лета,
Скажу ли я, что многие сказали:
Все бред пустой! все грустная тщета!

Слабеет дух, и до меты далеко.
Безумная надежда прежних дней
Чуть помнится, и глас самоупрека
В моей груди все громче и грозней.

Меня томит бессильное исканье,
Вопросами я тяжкими полна.
Одно лишь есть в душе моей сознанье,
Одна лишь мочь, и не умрет она!..

Так пусть грозит грядущее утратой
И с каждым днем редеют сердца сны;
Пусть поплачусь я горестною платой
За светлые дары моей весны;

Пусть брошу я, средь жизненного моря,
За кладом клад на бурной глуби дно:
Блажен и тот, кто мог, с грозою споря,
Себе спасти сокровище одно.

Между 1844 и 1847